— В час, — кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. — Буду рад.
— Отлично! — Морозов поднял бокал. — За начало взаимовыгодного сотрудничества!
Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.
— Морозов! Зарубин! — просипел он, едва кивнув мне. — Что это вы с неизвестными в компании?
— Николай Семёнович, всегда рады, — холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. — Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.
Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.
— Громов… — произнёс он так, словно имя было ему противно. — О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, — холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. — Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.
Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.
— Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните — дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.
Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:
— Ум — редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.
Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.
— Ум… — он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. — Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на уме. И какие цели он преследует, улыбаясь вам в лицо и рассуждая об опере.
Он снова перевёл взгляд на меня, и в его глазах заплясали злые огоньки.
— Так что будьте осторожны, господа. Как бы ваше новое «ценное приобретение» не оказалось волком в овечьей шкуре.
Он повернулся ко мне.
— Слышал, ты в наших краях обосновался. Осторожней бы тебе. Места здесь… опасные. Могут чужака и не принять.
Я удержал на своем лице лёгкую, безразличную улыбку.
— Благодарю за заботу, Николай Семёнович. Но я, как видите, уже нахожу общий язык с обществом. И, кажется, меня принимают. Значит, не такой я и чужак.
— Конечно не чужак! Свой! — воскликнул Морозов, явно не понимая что происходит. — Николай Семенович, давайте выпьем шампанского?
Я намеренно поднял свой бокал, снова обращаясь к Морозову и Зарубину.
— Господа, выпьем за это!
Я отпил шампанского, демонстративно повернувшись к Огневу спиной, и направился к выходу из буфета.
Кабинет в «Европейской» выглядел дорого, я бы даже сказал чересчур дорого, был обит тёмным дубом и красным бархатом. Морозов сидел за массивным столом, потягивая сигару.
— Ну-с, Александр Андреевич, — начал он, выпуская облачко дыма. — Фигурку, которую вы мне вчера дали, я показал нужным людям. Реакция превосходная. Тридцать штук в месяц — вот мое слово. По цене, о которой договорились. Качество должно быть таким же.
— Качество будет безупречным, — кивнул я, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки. — Мастера — люди педантичные. Дали слово — сдержат.
— Отлично. — Морозов отложил сигару, сложив руки на животе. — А теперь, будем откровенны. Кость мамонта — дело тонкое и выгодное. Но…
Он сделал паузу, давая мне понять, что разговор переходит в иную плоскость.
— Вы человек умный, Александр Андреевич. Я это вижу. К тому же Огнев это подтверждает. Вон вчера как взъелся на вас!
Морозов рассмеялся.
— Он с первой нашей встречи меня не возлюбил, — честно признался я.
— Он никого не любит, кто успешнее его. И все же… У вас, я чувствую, есть не только кость. Есть… что-то еще. Все это, — он кивнул на кость, — было не просто так. Правда?
А Морозов не дурак. Это видно. Догадался. Что ж, нужно рисковать.
— Вы весьма проницательны, Павел Игнатьевич, — начал я осторожно. — Я, собственно, к вам и обратился не только по поводу поделок. Есть у меня… один знакомый. Дальний родственник, можно сказать. Человек старой закалки, живёт в глуши. Ему по наследству достался небольшой, но очень старый прииск. Дедушкин, ещё с сороковых годов.
Морозов не моргнул, лишь его пальцы слегка постучали по ручке кресла.
— Понятно. Наследство. И что же, прииск ещё жив?
— Как ни странно, да. Заброшенный был, почти забытый. Но он… вдохнул в него жизнь. Работает там с горсткой верных людей. Намывает. Немного, но стабильно. И столкнулся с проблемой.