Жандарм посмотрел на меня. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация факта. Вещдок найден при задержанном. Показания потерпевшего налицо. Место — нейтральное, что снимало обвинение в подставе со стороны Огнева.
— Господин Громов, вы задержаны по подозрению в краже, — произнёс он строго. — Прошу следовать за нами.
Глава XIII
Вечер спустился на город, а с ним — и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.
Вот так новости… угодил за решетку!
Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев — почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым — под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.
Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя — не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.
— На, получай, — буркнул он, не глядя на меня. — Ужин.
Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был тяжёлым, плотным, чуть тёплым, будто только из печи. Но не это было странно. Странной была его… целостность. Обычно хлеб в тюрьме ломали, даже крошили, понятно по каким причинам. А тут — булка…
Я не был голоден, но инстинкт заставил меня спрятать хлеб за пазуху, понимая, что пока идет кормешка камер, в коридоре слишком много посторонних глаз. Что-то внутри сжалось в тугой узел ожидания.
Прошло не больше получаса. Сначала доносились лишь обычные тюремные звуки — кашель, брань, скрип нар. Потом что-то изменилось. Воздух стал гуще. Потом я уловил запах — едкий, сладковатый и знакомый до боли. Дым. Сперва лёгкий, потом всё гуще. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик, потом другой — уже откровенно панический. Послышались тяжёлые шаги по коридору, звон упавших ключей, перебранка:
— Горит! Чёрт! Где⁈ Сарай загорелся, к главному идёт!
— Воды! Тащи вёдра!
— Заключённых… выпускать что ли⁈
— С ума сошёл⁈ Пусть сидят!
— Так ведь задохнуться!
— Не задохнуться, сейчас потушим! Стереги двери!
Суета переросла в хаос. Запах гари стал удушающим, в коридор повалил едкий серый дым, щекочущий горло. Послышался треск дерева, отдалённые вопли. Вся тюрьма, эта неповоротливая каменная утроба, вдруг зашевелилась в предсмертной судороге. Охрана, ещё минуту назад сонная и ленивая, теперь металась, забыв о порядке.
Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника — великий уравнитель.
И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:
— Хлеб! Хлеб!
Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.
И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.
Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…
Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. План, безумный и дерзкий, прояснился в голове мгновенно. Поджог — отвлекающий манёвр. Ключ в хлебе — билет на свободу. А крик «хлеб» — сигнал, что пора.
Я прильнул к окошку решетки ещё раз. Дым в коридоре стал ещё гуще, видимость — почти нулевой. Мелькнула чья-то фигура, закутанная в тряпку, и скрылась в дыму. Я вставил ключ в замочную скважину своей камеры. Металл вошёл туго. Я повернул. Раздался скрежет, щелчок — и тяжёлый засов отодвинулся.
Я медленно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл дверь. Коридор был похож на преисподнюю. Густой, едкий дым резал глаза и горло, сквозь него пробивались отсветы далёкого, яростного пламени. Слышались только крики из дальних корпусов и глухой гул пожара. Никто не смотрел в мою сторону.