— Александр Андреевич, — сказал он, присаживаясь рядом. — Можно? Я тут кое-что рассчитал. По новому шлюзу. Если мы сделаем вот здесь небольшой отстойник… — он ткнул пальцем в один из чертежей, — то можно будет отделять более мелкое золото, которое сейчас уходит с водой. Я прикинул, это даст прирост ещё процентов на пять. И материалов нужно немного, только доски и…
Я слушал его, и на душе становилось ещё теплее. Форт рос. Дело шло. И где-то там, в далёком городе, жила девушка с серо-зелёными глазами, которая, возможно, тоже иногда вспоминала странного купца, сбежавшего из тюрьмы и торгующего золотом.
— Александр Андреевич, заскучали? — к нам подошел Грива. — Мишка кого хочешь своими цифрами в сон вгонит!
— Да где тут заскучаешь? Некогда.
— Скучать и в самом деле некогда. А вот омыть душу всегда найдётся время. Скоро готово будет!
— Что готово? — не понял я.
— Как что — баня!
Степан, вернувшись с промывки, сиял шире, чем медный таз: за день намыли без малого полфунта — по нашим объемам результат богатырский. Мужики довольно гудели, хлопали друг друга по спинам, а Ваня, как всегда, почесал в затылке и изрёк: «Духи сегодня добрые. Надо их уважить — веничком попарить». Поэтому и решили стопить.
— Баня у нас, мужики, особая, — объявил Степан, разминая плечи. — По-чёрному. Батя мой такую же в деревне ставил. Дым, конечно, глаза ест, зато жар — до костей пробирает.
Баня и впрямь была рублена по-старинке: низкая, приземистая, с маленьким оконцем под потолком. Печь-каменку сложили из камня, трубы не полагалось — дым вытягивало через дверь.
Пока баня топилась, мы сидели на брёвнах у входа, слушая, как потрескивают дрова и гудит пламя внутри. Ваня, как всегда, нашёл повод для рассказа:
— У наших эвенков тоже баня есть. Чум отдельный. Только мы не вениками паримся, а дымом. Развесишь шкуры на жердях, накидаешь в костёр багульнику с можжевельником — и сидишь, куришься. Хворь выгоняет. И духи лесные такой дым любят. — Он хитро прищурился. — А ещё, если женщина родить не может, её в дымный чум сажают. Потом, глядишь, через год — ребёнок бегает. Здоровее всех!
— Это вы с багульником-то? — хмыкнул Степан. — А у нас, помню, в деревне случай был. Лет двадцать назад, ещё при батюшке. Баня по-чёрному, как наша. Истопили жарко — сил нет. Дед Аким, царствие небесное, полез париться первым. Сидит на полке, хлещет себя веником, аж пар клубами. Вдруг слышим — орёт! Думали, ошпарился. Выбегает дед голый, в одной мочалке, и кричит: «Там чёрт!» Мужики с топорами — в баню. А там… — Степан сделал паузу, хитро поглядывая на слушателей, — а там, на самом верху, веник, который дед кинул, застрял в дымоволоке и тлеет. И тень от него по стене скачет, как чёрт рогатый. Дед с испугу и решил, что нечистая сила в баню пожаловала. Потом неделю его бабка отпаивала — всё крестился да ладаном отпыхивался.
Мужики грохнули смехом.
Наконец Грива махнул рукой: «Готово!». Мы ввалились внутрь, и жар ударил в лицо, обжигая кожу. Стены, потолок, лавки — всё было чёрным от копоти, но чисто вымытым. Дым, что клубился во время топки, уже вытянуло, остался лишь смолистый, горьковатый запах, щипавший глаза. Раскалённая докрасна каменка шипела, и воздух был сухим и жгучим.
— Воды на камни не лейте пока, — предупредил Степан. — Сперва пропотейте как следует.
Мы уселись на лавки — кто на нижнюю, кто повыше, где жар был злее. Веники, берёзовые с дубом, распаренные в кадке с хвоей, уже ждали. Минут через десять, когда тело обмякло, а пот потек ручьями, Степан плеснул ковш воды на каменку. Пар взорвался облаком, ударил под потолок и осел на спины обжигающей росой.
— А ну, держись! — заорал он, и началось священнодействие.
Веники засвистели в воздухе, хлопая по спинам, плечам, ногам. Мужики кряхтели, охально матерились от удовольствия, и всё это под аккомпанемент шипения воды на камнях и уханья пара.
— В Сибири-то, — выдавил Степан между взмахами, — бывает, в баню с мороза прямо из проруби забегают. А потом опять в прорубь. И ничего — живут!
— А у нас, — подхватил Ваня, морщась от жара, — на Нижней Тунгуске случай был: мужик из бани выскочил, в сугроб упал, а медведь мимо шёл. Видит — красная задница торчит только из снега. Испугался, косолапый, да и убежал. А мужик думал — леший его спас. Заикался еще неделю, только самогонкой и смогли отпоить.
Мы вылетели из бани, красные, как раки, и, не сговариваясь, рванули к Амуру. Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.