В избе ничего не нашлось. На вопрос есть ли что-нибудь выпить Авдотья лишь поворчала в ответ. Пришлось идти по грязной, ухабистой улице поселка, утопая в темноте, разрываемой лишь тусклыми пятнами света из окон домов. Ведь эвенк же где-то пил? Пойду туда же.
Кабак, вернее, «заведение для трактирного промысла», был сараем с низким потолком, заставленным грубыми столами и скамьями. Воздух здесь был уже совсем другим — едкая смесь махорки, перегара, пота и жареной рыбы. Гул голосов, хриплый смех, звон посуды. Я протиснулся к бочке с самогоном, отсыпал медяки на стойку и получил глиняную кружку мутной, пахнущей сивушными маслами жидкости. Выпил залпом. Горизонта закружился, но стало легче. Гораздо легче.
Именно в этот момент в сарае поднялся шум. Какой-то злой, агрессивный, почти звериный рык. У стены, возле выхода, сцепилось несколько мужиков. Они что-то кричали, смеялись, а в центре этого круга был он.
Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.
— Подбери, урод! — проревел бородач. — Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?
Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.
Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.
И она его нашла.
Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.
— Эй, — сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. — Чего он вам такого сделал-то?
Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.
— А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? — Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.
Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина — остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.
— Он — каторжанин, — продолжал тот. — Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.
«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.
Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза — умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.
— Ну, и что? — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. — От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?
Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.
— Ах ты, сукин сын… — проворчал он и толкнул меня в грудь. — Я тебя сам сейчас воспитаю!
Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.
Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.
Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.
Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.
Я вошел в клинч, погасив следующую атаку, и нанес короткий, аккуратный апперкот в челюсть.
Противник ахнул, глаза его полезли на лоб, и он сложился пополам. Кто-то из его дружков с гиком бросился на меня сбоку. Я сделал шаг в сторону и встретил нападающего жестким ребром ладони по шее. Боец захрипел и откатился в сторону.
Началась каша. Кто-то схватил меня сзади, но я резко бросил вес назад, наступил на ногу, и мы оба рухнули на грязный пол. Кружки полетели со столов, кто-то по медвежьи заорал. Я почувствовал удары, но сквозь адреналин и алкоголь они почти не причинили боли.
Напротив, с каждым ударом, с каждым уклоном какая-то черная, давящая тяжесть откалывалась и уходила.
Я рвал и метал, и это было прекрасно. Это было очищение.
Через пару минут всё было кончено. Рыжий и двое его приятелей сидели на полу, потирая ушибы, и смотрели на меня уже без злобы, а с тупым уважением и страхом. Остальная публика предпочла не вмешиваться. Хозяин заведения, толстый мужик с полотенцем на плече, только мрачно хмурился, подсчитывая убытки.