Кларенс вскочил, велел всем оставаться на месте и ушел в дом. Вернулся он с кожаной папкой, которую с самого возвращения постоянно носил с собой.
Открыв папку, он достал из нее несколько листов плотной бумаги. Сначала Элис не поняла, что это. Потом ее осенило. Это были купчие на участки три, четыре, пять и шесть на ручье Эльдорадо. Кларенс показал их своим родителям, потом Мойе и Пойе и, наконец, положил на стол.
– Этель, достань свою тоже. Посмотрим сразу на все. На все наше состояние.
Этель явно смутилась. Но все-таки встала со стула и с какой-то благостной грацией, ни разу не обернувшись к Элис, подошла к мужу.
Потянув за цепочку на шее, она достала из-под платья маленький клеенчатый кошелек. Двумя пальцами она выудила из него бумажку, развернула и положила рядом с четырьмя купчими Кларенса свою – на сорок два фута земли.
– Вот, – с глубоким благоговением в голосе произнес Кларенс. – Я хочу, чтобы вы все как следует рассмотрели эти бумаги. Все это в равной степени принадлежит и семье Берри, и семье Буш. Все мы не покладая рук трудились на наших фермах. Но больше нам так жить не придется. Я не погрешу против истины, если скажу, что смотрю на эти бумаги и вижу наше спасение.
Этель вернулась на свое место, раскрасневшись от удовольствия. Должно быть, это невероятное чувство, подумала Элис, – знать, что твоя семья тобой гордится. Знать, что ты всех их спасла. Сама она никогда такого не испытает.
– Если бы не Кларенс, ты бы так и скрывала свое сокровище, – тоном шутливого осуждения произнесла она, склонившись к сестре. – Ты не написала об этом ни слова. Я узнала только из газет. Я и подумать не могла, что ты все это время носила такую бумагу под платьем.
Этель поправила воротник и покраснела еще сильнее.
– Ну, это просто для безопасности.
– И правильно. Это же твое состояние.
– Состояние, скажешь тоже. – Этель снова смутилась. – Это просто формальность. Кларенс и Антон неправильно отмерили пятый участок, а правила очень строгие: ровно пятьсот футов вдоль ручья, не больше и не меньше. Когда канадские чиновники обнаружили, что Кларенс ошибся, они не позволили ни ему, ни Штандеру взять излишек себе, и тогда они решили записать его на мое имя. Иначе из Доусона сразу повалила бы орда желающих застолбить землю, а этого не хотел даже Штандер. Так что у них просто не было выбора. Это не значит, что я сейчас вдруг открою собственное дело.
– Я все равно думаю, что ты теперь ужасно солидная.
– Элис, перестань, – со смехом покачала головой Этель. – Ладно, скажем по-другому. Как Кларенс говорит, это моя награда за то, что я отправилась с мужем на дикий север.
– И что, – Элис перешла на притворно официальный тон, – много там золота, на твоем излишке?
– А как же иначе, – со встречным лукавством сказала Этель, – ручей же не зря называется Эльдорадо.
– Дай посмотреть.
В голосе Элис вдруг зазвучала неудержимая страсть, и Этель ответила ей грустным взглядом. Она снова достала из-под платья клеенчатый кошелек. Снова вынула из него купчую и протянула сестре. Ничего особенного, просто кусок бумаги, причем удивительно маленький. По размеру и плотности совсем как обычный почтовый листок. Но над резкой прямой чертой кто-то уверенной рукой жирно вывел черными чернилами имя Этель Буш Берри. Рядом были указаны координаты. Название ручья. Местоположение излишка. В правом нижнем углу стояла подпись канадского чиновника по имени Уильям Огилви и кроваво-красная печать.
Интересно, что Этель чувствует? Элис не могла поверить своим глазам. Ее родная, милая сестра. Она слегка дотронулась до документа и ощутила болезненную тоску. Просто кусок бумаги. Или нет. В нем была сила, которую теперь впитала в себя Этель. Купчая опиралась на законы сразу двух стран. Тем, кто умел ее читать, она говорила о деньгах. Для тех, кто умел играть по-крупному, она была билетом в новую жизнь.