– Там ребенок?
– Слава богу, нет.
– А здесь? – Взгляд Элис скользнул по животу сестры. – Просто еще не…
– Я думала об этом, – хрипло сказала Этель. – Но я уже ничего не понимаю. У меня все время идет кровь и острая боль в боку. Кларенс сначала решил, что у меня аппендицит. Он был так категоричен. Когда меня осматривал доктор, Кларенс мучил его целый час, и в конце концов тот согласился, что небольшая вероятность есть. Слава богу, он оказался не настолько внушаем, чтобы тут же меня разрезать.
– Мы едем домой. – Элис была расстроена, но старалась взять себя в руки. Она вдруг всем сердцем встала на сторону Мойе. – Ты не выдержишь дороги. Ты как-то сказала, что переходить Чилкутский перевал все равно что карабкаться по ледяной лестнице. Если ты больна, ты этого не выдержишь. – Элис указала на бочонок: – Боже, Этель, представь вот это в палатке.
Но, к ее удивлению, Этель не обрадовалась такому совету. Она потянулась к затылку. Густые темные волосы буйными волнами упали до самой талии.
– Ты что, думаешь, я позвала тебя сюда, чтобы ты забрала меня домой? Если бы мне нужна была охрана на пути в Сельму, я взяла бы любого из здешних героев.
– Ладно. Тогда пусть Кларенс найдет нам комнату. Мы останемся в Сиэтле. Скажем всем, что ждем, пока потеплеет, и потом нагоним парней. Так бы поступили многие разумные люди, даже если они здоровы. А потом, в мае-июне, если тебе станет лучше, поедем дальше.
– Нет.
– Твой героизм доходит до глупости.
– Это опасное путешествие, – согласилась Этель. Упрек. Кому? – Ты имеешь право отказаться. Я злюсь на себя за то, что втянула тебя в эту историю. Я была не права.
Их взгляды встретились. Повисла пауза.
Наконец Элис заговорила:
– Я не боюсь дороги.
– Напрасно.
– А ты?
– Элис, я не могу остаться. Как тебе объяснить? – Этель вздохнула, но, как ни странно, этот вздох ее словно приободрил. В то же время она как будто наконец приняла решение рассказать сестре все. – Может, тебе это покажется глупым, но я чувствую, что нашла жизнь, которая мне по душе. И я не могу от нее отказаться. Я знаю, что в газетах я выгляжу нелепо, такая отважная и «несгибаемая», как все они пишут. Но во многом они меня понимают. Я правда все это люблю. – Она стояла в тени, но ее лицо светилось радостью человека, осознавшего себя. – Я столько лет чувствовала, что могу больше, чем от меня требуют. Я заботилась о вас, когда для Мойе и Пойе настали тяжелые времена. Я взяла на себя хозяйство и ни на что бы это не променяла. Но ничто не сравнится с тем пьянящим чувством, которое я ощутила, когда мы с Кларенсом впервые сошли с корабля в Дайи. Как будто стены вокруг меня рухнули и я наконец вырвалась на свободу. Я сразу стала видеть мир по-другому. Я дышала им, впитывала его, прикасалась к нему. Я прошла тридцать нелегких миль, управляя упряжкой собак. Я сама поднялась на Чилкут, упираясь в камни ледорубом. Это было великолепно. Будто я в самом деле на вершине мира. Я хочу снова вдохнуть этот воздух. Хочу снова почувствовать, что живу полной жизнью. Понимаешь? Вот в чем дело, Элис. Это апогей моей жизни. Моя молодость. Ее последние годы. И если я останусь в гостинице или вернусь в Сельму, я все это упущу и буду сожалеть до конца своих дней. Другого такого шанса уже не будет.
До отплытия оставалось двадцать часов. В кутерьме вещей и снежинок Элис разрывалась, не зная, как поступить. Она поклялась помочь своей сестре. Отправиться в путешествие вместе с ней и помочь ей пройти путь до конца. В ту ночь, ночь исповедей, она позволила словам Этель себя убедить и сказала: «Да, думаю, ты права, дорогая, мы не можем упустить этот шанс». Но на что она согласилась? Элис не переставала задавать себе этот вопрос. Вдруг этим обещанием она погубила свою сестру – или их обеих? От Кларенса не было никакого толку. Он не сомневался, что его жену не переубедить. Он согласился взять с собой Элис, чтобы она помогла Этель, и считал, что тема на этом закрыта. Элис была страшно на него зла. Впрочем, он был слишком жалок, чтобы злиться на него долго. Его занимали другие заботы. Еще в Сельме Элис слышала, что Кларенс очень боится плавания, боится моря. Но она не ожидала, что он скиснет у нее на глазах. С ним невозможно было разговаривать. Он открывал рот, только чтобы рассказать о затонувшей «Нэнси Джи». Или о затонувшем «Мехико». Он бесконечно говорил о трагической судьбе «Авроры», которая стала огибать остров неподалеку от устья реки Скина не с той стороны, на полном ходу налетела на риф и после двенадцатичасовой агонии затонула. «Все думаю о “Лунной радости”», – скорбно вздыхал он. Речь шла о дряхлом старом пароходе, и все они знали, что когда «Лунную радость» видели в последний раз, пароход кренился набок под углом в шестьдесят градусов и шел на запад навстречу шквальному ветру.