На следующий день дорога стала круче, а сильный ветер так и норовил сдуть их обратно. Они проехали мимо сдохшей лошади, которую, казалось, пытались оттащить в сторону, но ее ноги все еще преграждали дорогу. Потом мимо другой, она была при смерти, но еще дышала, и Кларенс, истратив пулю, довершил дело. Это было щедро с его стороны.
– Все еще веселишься? – прокричал Фрэнк сквозь ветер, подбежав к Элис, чтобы занять ее место рядом с братом. Она старалась помочь высвободить сани, зацепившиеся за выступающий из-под снега камень. Фрэнк с Кларенсом вместе навалились на сани, и те наконец сдвинулись с места.
– Мы с сестрами управлялись с фермой без единого брата, – защищаясь, сказала Элис. – Я привыкла к тяжелой работе не меньше всех вас.
Но, едва приготовив ужин, Элис повалилась на кучу шкур. Она записала в дневник расстояние, которое они преодолели, и имена всех, кто встретился им по пути. Теперь надо было заняться Этель. Кровотечение у сестры не прекращалось. Элис взяла заскорузлые грязные тряпки и кинула их в черный котел, где булькала кипящая вода. Потом стала мешать их длинной палкой, подобранной неподалеку. Когда они еще были в Сиэтле, Кларенс предположил, что на холоде кровотечение прекратится, но пока что его предсказание не сбывалось.
Ночью боль у Этель усилилась, и Элис стала прикладывать горячие компрессы к вздувшемуся, бугристому участку плоти ниже пупка. Когда компрессы не помогли, она дала сестре таблетку морфия.
– Я должна была заставить тебя остаться, – сказала Элис, отстраняясь. – Там, наверное, опухоль или какая-то внутренняя рана. Я начинаю подозревать, что тот доктор в Сиэтле был не так уж хорош.
Потом она задала вопрос, который раньше специально не задавала, щадя чувства сестры:
– Как ты думаешь, от чего это?
– Ты же знаешь, что я не знаю, – прошептала Этель.
– Прости.
Воздух в палатке был сырым и тяжелым от пара над котлом.
– Просто помоги мне добраться до хижины, – пробормотала Этель. – Вот увидишь, там я смогу отдохнуть. Буду как огурчик.
Через шестнадцать дней после отплытия из Сиэтла и через три после выезда из Дайи ухабистая дорога наконец закончилась. Это случилось 1 апреля 1898 года, ровно через год после то го судьбоносного письма, в котором Этель сообщала, что они с Кларенсом наткнулись на жилу. Все утро мела сильная пурга, а теперь, казалось, они очутились в самом сердце снежной бури. Деревьев вокруг не было, и ледяной ветер беспрепятственно хлестал по лицу и усложнял работу собакам. Впереди лежала долина Шип-Кэмп, а над ней высился главный рубеж маршрута – Чилкутский перевал.
Вдалеке сквозь снежные вихри можно было разглядеть веревки, тянущиеся вверх по крутому склону, почти вертикальному и очень гладкому. Казалось, держаться там просто не за что.
Снег облепил одежду, у каждой собаки по спине тянулась белая полоса. Пришлось остановить сани, чтобы стряхнуть снежную пирамиду, выросшую на мешках с припасами. Кларенс снял с головы шапку, аккуратно подняв ее над головой, как официант поднос. Потом опустил к груди, перевернул и несколько мгновений завороженно следил, как с нее валит снег.
Они потащились в долину. Там ровными рядами, образуя улицы, как в самом обычном городе, выстроились сотни палаток. Снаружи не было ни души. Вдруг прямо на них помчались две темные фигуры. На мгновение все опешили, но вскоре фигуры обрели форму, это какой-то мужчина гнался за мулом.
– Никто не переходил через перевал уже почти четыре недели, – прокричал мужчина в ответ на вопрос Кларенса. – Боюсь, вам придется подождать, пока не изменится эта дьявольская погода.
Мул побежал в обратную сторону, мужчина тоже повернул назад и на ходу добавил:
– Некоторые попытались, но уже через час возвратились. Такой ветер запросто сковырнет человека с утеса и зашвырнет прямо за облака.
Они проехали мимо другого призрачного силуэта, и тот указал Кларенсу на недавно освободившееся место: занимавшая его группа отчаялась и вернулась в Дайи, чтобы разбить лагерь там. Над ровным, пустым участком завывал ветер. Первым делом они вбили в снег колья. Затем развернули брезент и растянули его на шестах. Работали молча, кричать все равно не было смысла. Снег лупил что было мочи. К палатке подошел человек, умоляя дать ему еды, и они дали ему какие-то крохи. Потом кинули на снег сосновые ветви, собранные по пути, сверху – шкуры, широкие, как медведи, с которых их сняли. В центре палатки поставили жестяную печку, просунув длинный изогнутый хобот из скрепленных труб в отверстие в парусине. Элис развела огонь. Над головой по пологу палатки шелестел снег. Труба шаталась и громыхала. Ветер залетал внутрь, раскачивая палатку. Собак высвободили из упряжи и привязали к шесту. Фрэнк ушел и вернулся с двумя кабаньими головами, и собаки принялись рвать уши, рыла, маленькие прищуренные глаза, отчего по снегу разлетались красные брызги и розовые клочки мяса, похожие на гофрированную бумагу.