Буря не утихала весь день и на следующее утро тоже. Хмурое небо опустилось так низко, что казалось, будто все вокруг окутано дымом. Никто не знал, как надолго они здесь застряли, и Кларенс велел Элис экономить еду, а потом ворчал, получив только хлеб и бобы.
Ночью, пока Кларенс спал, Этель держалась за живот. Слезы текли по ее щекам и падали прямо на шкуры. Как бы она ни крепилась в течение дня, ей не удавалось до конца скрывать боль, от которой не помогали даже таблетки морфия. Не беспокойся, говорила она Элис, это пройдет. Элис даже не делала вид, что верит. Она, как и Кларенс, думала, что это непонятное кровотечение уже давно должно было прекратиться.
Третьего апреля, в Вербное воскресенье, они проснулись и увидели чистое голубое небо.
– Слава богу, – сказала Элис, – еще одного дня в этой палатке я бы не вынесла.
– Подумай, каково мне, – сказал Фрэнк. Он взял тарелку с бобами и недовольно поморщился. – Я сейчас должен столбить участки на пару с Генри, а вместо этого торчу здесь.
Вокруг них, в свете нового сияющего солнца, лагерь снимался с места. Путь через Чилкутский перевал наконец открылся, и все хотели оказаться в первых рядах. Элис собрала кухонную утварь и скатала шкуры. Она действовала быстро. Хорошо бы успеть подняться на перевал до полудня, думала она. Этель теперь двигалась заметно медленнее и осторожнее, и Элис попыталась сказать об этом Кларенсу, но того так захватила перемена планов, что он лишь отмахнулся и ответил, что ничего такого не замечает. Конечно, он ничего не замечал. Он хотел, чтобы его жена оставалась той же непобедимой Этель, которая прошла с ним по этому маршруту в девяносто шестом.
Когда они сложили палатку, Фрэнк сказал:
– Теперь не хватает только нашего проклятого носильщика. Может, он считает, что мы не работаем по воскресеньям?
– Джим все знает, – ответил Кларенс.
Они ждали, а снежная долина вокруг них пустела – люди собирали вещи и уходили. Через час наконец появился Джим. Фрэнк попытался взять его за руку и увлечь за собой, но Джим не позволил к себе прикоснуться.
– Он говорит, что никуда не пойдет, – крикнул Фрэнк, которого происходящее явно забавляло.
Джим, напротив, держался холодно и спокойно. Он напомнил Элис отца – Пойе тоже держался отстраненно, когда не хотел вступать в борьбу с недостойным противником.
Джим посмотрел в глаза Кларенсу:
– На перевале слишком много снега. Я бы не стал сегодня подниматься. Солнце жарит, и снег может сорваться в любой момент.
– Что это значит? – не понял Кларенс. – Ты отказываешься нести наши вещи?
– Я говорю, что снег, скопившийся за два месяца, вот-вот сорвется.
Казалось, Кларенс хотел ответить какой-то шуткой, но передумал. Он медленно обернулся и, прикрыв глаза ладонью, взглянул на неподвижные, сверкающие белизной горы.
Пока Кларенс медлил, явно отнесясь к словам Джима всерьез, Элис сгорала от нетерпения.
– Послушай, Кларенс, – тихо сказала она, – я бы не верила ему на слово.
Но Кларенс не обратил внимания на этот легкий укол.
– Не знаю, о чем вы там шепчетесь, – Фрэнк уже надевал на спину рюкзак, – но либо мы заново ставим палатки, либо ищем другого носильщика.
Элис внимательно посмотрела на Джима, вспоминая, как он смеялся вместе с капитаном. Джим ответил ей взглядом, полным откровенной неприязни.
Кларенс повернулся к Джиму и слегка озадаченно произнес:
– Ладно, давай разберемся. Ты говоришь, что солнце растопит снег? И снег пойдет вниз? Мы называем такое лавиной. Ты это хочешь сказать?
– Первый солнечный день после долгого снега. – Джим резко махнул рукой сверху вниз.
– Хорошо. – Кларенс пнул рулон свернутой парусины. – Ставим палатки обратно.
– Потому что он так сказал? – Доверчивость Кларенса все больше выводила Элис из себя. – Я сказала тебе, что видела, как Джим передавал деньги капитану на берегу в Дайи. Капитан высадил нас во время отлива, чтобы у носильщиков была работа, и Джим отдавал ему его долю.
Это было уже чересчур. Все внимание переключилось на Элис. В одну секунду, без всякого предупреждения, Кларенс рассвирепел:
– Довольно! Кто ты вообще такая, чтоб обвинять капитана?