К нашему несказанному удивлению, дедушка объявил, что все это для нас, и стал вручать нам подарки в знакомой мне теа тральной манере, неприятно сочетавшей в себе напыщенность и самоуничижение.
– Я и так с ними запоздал, – сказал он. – Прошу прощения. Мало того, что я пропустил вашу свадьбу, так еще и напрочь забыл отправить подарок.
Из-за недавно поставленного диагноза – застойная сердечная недостаточность – прошлой осенью он действительно пропустил нашу свадьбу. Было решено, что лететь через всю страну до Филадельфии – города, где мы с Оуэном познакомились во время учебы в колледже и где жили почти все наши друзья, – слишком большой риск. Однако, деликатно напомнила я, побаиваясь его рассердить, он прислал нам чудесную открытку, а еще чек, покрывший расходы на свадебное путешествие – стоимость авиабилетов до Рима и семи ночей в отеле «Фонтана» прямо у фонтана Треви.
– Господи, я совершенно забыл, – воскликнул дедушка, хлопнув себя по лбу. – Все так и было. Какой я щедрый. – Придя в себя, он указал на пакет у меня в руках, и в глазах у него блеснул озорной огонек: – В таком случае отдавайте обратно. Подарю кому-нибудь другому.
В ресторане отеля оказалось несколько незанятых столиков. Мы с Оуэном хотели отнести пакеты и наши сумки наверх, но дедушка заявил, что он голоден, поэтому вещами пусть займется коридорный, а мы пойдем есть. Я сказала, что, наверное, нам с Оуэном стоит сначала сменить футболки и джинсы на что-нибудь более подходящее, но дедушка решительно отмел это предложение: он не терпел церемоний.
Так что мы прошли через вестибюль в ресторан, еще более роскошный, чем я опасалась: сверкающие столовые приборы, высокие потолки и кованые люстры. Я не привыкла к таким местам. Оуэн к тому моменту второй год преподавал обществознание десятиклассникам в школе «Кателла» в Анахейме. Я училась на первом курсе магистратуры по экологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и надеялась, что диплом (как именно – я представляла себе весьма туманно) даст мне какую-нибудь блестящую профессию будущего, имеющую некое смутное отношение к связыванию и хранению углерода. Конечно, в Лос-Анджелесе мы волей-неволей соседствовали со сказочными богачами, но каждый слой общества существовал в своем отдельном мире, и лишь немногим удавалось, подобно солнечному лучу, пройти все слои насквозь.
Мы сели за безукоризненно чистый стол, и мне сразу стало ужасно неловко. Я не сомневалась, что Оуэн чувствует то же самое. Зато дедушку явно ничего не смущало, хотя на нем были точно такие же синие джинсы.
Неужели, невольно подумала я, стараясь спрятать ноги под импровизированной юбкой из огромной салфетки, в какой-то момент чувство собственного величия раздувается до таких масштабов, что никакие этикетные оплошности уже не смущают?
Дедушка не стал открывать меню. Вместо этого он подозвал официанта и неторопливо заговорил:
– Скажите, молодой человек, у вас есть рибай? А брюссельская капуста?
Он поднял скрюченный указательный палец, сказал: «Значит, это делается так» – и принялся детально описывать, что именно должно оказаться у него на тарелке. Официант аккуратно записал все в блокнот и спешно удалился на кухню.
Оуэн, выросший в районе Куинс, в семье продавцов из универмага «Мейсиз», склонных к социализму, шепнул мне в ужасе:
– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так делал заказ.
Мне было двадцать семь лет, я недавно вышла замуж, и, поскольку дедушка не торопился объяснять, зачем мы здесь собрались, я принялась рассказывать веселые свадебные истории. Но довольно скоро стало понятно, что до нашей свадьбы дедушке нет никакого дела: искоса глядя на нас, он медленно потягивал виски из стакана и, судя по всему, готовился завести речь о том, ради чего он нас вызвал. Наконец он прокашлялся в кулак и серьезно, властно произнес:
– Как вы понимаете, я позвал вас не только поесть и погулять по горам. Мне нелегко об этом говорить, но кое-кто из семьи уже знает, и пришло время вам тоже все узнать.
Оуэн поставил стакан на стол, я последовала его примеру. Мы с тревогой ждали продолжения.
– Дело в том… – Голос дедушки дрогнул, но он с усилием продолжал: – Дело в том, что я умираю.
Тут я поняла, что совершенно не представляю, как на это следует реагировать. Дедушке было девяносто три года. У не го проблемы с сердцем. Он правда рассчитывал нас удивить? Я взглянула на Оуэна, но он тут же отвел глаза, словно боялся, что лишняя секунда выдаст наши недостойные мысли.
Наконец я собралась с духом. Я положила руку дедушке на плечо.
– Ну что ты, не надо так говорить, – сказала я, словно укоряя его за жестокость.