Однако подумав, я поняла, что это невозможно. Я выросла совсем в других условиях и среде, нежели моя мать. У меня зародились определенные идеи, и, как придет время, мне обязательно захочется воплотить их в жизнь.
Мое сегодняшнее положение — лишь временное. Просто сейчас я вынуждена находиться здесь. Но в скором времени мы обязательно увидимся».
Глава двенадцатая
Ближе к середине зимы полковник слег.
Сначала ему дали отпуск на три месяца. Ближе к весне он, казалось, немного оправился и даже несколько дней ездил на машине в казармы. Хотя это временное улучшение и обмануло Зулейху, она не уставала повторять:
— Папа, вам нужен более продолжительный отдых… Боюсь, как бы вы снова не разболелись…
Однажды вечером Али Осман-бей вернулся домой вместе с Юсуфом.
— Зулейха, мне нужно пройти полный медицинский осмотр, чтобы снова получить свидетельство. Завтра я собираюсь в Адану. Юсуф-бей поедет со мной. Он будет меня постоянно сопровождать, так что тебе не придется волноваться. Во всяком случае, дня через два-три я вернусь.
В больнице в Адане сочли, что полковника необходимо какое-то время понаблюдать, а потому вместо двух дней его поездка затянулась на все семнадцать.
Зулейху это уже начало беспокоить, и несколько раз она порывалась поехать в Адану. Энисе-ханым с трудом удалось ее удержать.
Слава Аллаху, письма от Али Осман-бея приходили каждые два дня. Кроме того, Юсуф все подтверждал, присылая снимки, на которых в самых разных позах был сфотографирован полковник в больничном саду.
После возвращения из Аданы полковник выглядел заметно посвежевшим. Как-то раз Зулейха спросила его об отпуске.
— Ты можешь быть спокойна, дочка. Теперь я могу отдыхать даже больше, чем хочу…
— !!!???
— Я ухожу в отставку. Не волнуйся. Ничего страшного врачи мне не сказали. Если захочу, они предоставят приблизительно на год мне право работать. Но лучше этого не делать. Хотя сейчас моей жизни ничто не угрожает, я все равно считаюсь инвалидом. А ты сама знаешь, что в армии полчеловека никому не нужны. Поэтому я подал в отставку по собственному желанию. Думаю, что ты тоже это одобришь.
Зулейха догадывалась, что отставка для отца как для человека военного — сильное потрясение. Поэтому она сделала вид, что поверила его спокойствию и радости, с которым об этом говорил, и улыбнулась:
— Ты правильно сделал, папа. Ты всю жизнь жертвовал собой, поэтому, как никто другой, заслужил право заняться наконец и собой.
Слова полковника обнадежили Зулейху еще и по другой причине: после отставки отца у них не было больше нужды жить в Анатолии. Они смогут вернуться в Стамбул или переехать в любое другое место, куда захочет отец, как только придет приказ из Анкары. Зулейха хотела, чтобы отец сам предложил это, и только легкими намеками старалась вывести его на этот разговор. Но прошло уже несколько дней, и Зулейха поняла, что отец и не помышляет о переезде. Ее стали одолевать сомнения. Как-то вечером равнодушным тоном она спросила:
— Папа, а что мы будем делать, когда придет приказ?
Али Осман-бей чуть заметно вздрогнул:
— Вот когда приказ придет, тогда и поговорим. А пока остается надежда, хоть и совсем небольшая, что моя просьба не будет удовлетворена…
У Зулейхи екнуло сердце. Моргнув несколько раз, она сказала:
— Вот как! Ну, тогда как знаешь…
Она поняла, почему отец так нехотя разговаривал с ней на эту тему. Сделав вид, что ничего не замечает, Зулейха с этого времени стала присматриваться к тому, чем занимались отец, Энисе-ханым и зачастивший к ним в дом Юсуф. Девушка заметила, что в отношении нее они что-то затевают. Осуществление их плана означало крушение всех надежд Зулейхи. Юсуф и Энисе-ханым хотели, чтобы после отставки Али Осман-бей поселился в Силифке насовсем. Больше всего самолюбие Зулейхи ранило то, что ее отец действовал заодно с этими деревенскими, и не важно, насколько сблизились они за это время. Нельзя сказать, что она не знала, как одним махом нанести им всем поражение. Однако в данный момент Зулейха была связана по рукам и ногам. Рядом с ней находился больной, за жизнь которого она серьезно опасалась.
Однажды вечером состоялось что-то вроде семейного совета. Перед Зулейхой разыграли смехотворную сцену, которую, это было заметно, спланировали заранее.
Первым выпало говорить бедному Юсуфу.