Зулейха представляла, что в какой-то миг, когда устают, то же самое чувствуют перелетные птицы, парящие над открытым морем, которые отдают себя воле ветра и потоков воздуха и засыпают.
Была очередная ночь, когда Зулейха снова спала, словно в опиумном бреду, и наблюдала, как явившаяся ей из сна девочка-абиссинка, что встретилась ей в Мерсине, взяла голубой ночник, висевший напротив, и принялась его теребить и надевать на свою кудрявую голову, как корону. Дверь тихонько скрипнула. К ней огромной тенью подошел Юсуф и, перекинув руку на другой край кровати, беззвучно над ней склонился. Зулейха чувствовала, как он сейчас коснется ее груди, прильнет к ней губами. Волосы Юсуфа падали ей на лоб, глаза и щеки.
Молодая женщина, решив ответить на поцелуй, вытянула вперед шею и спросила:
— Юсуф, это ты?
В это мгновение ее разбудил звук собственного голоса. Тень испарилась, каюта была пуста. На лицо Зулейхи свешивался конец шелкового платка, что она повесила на изголовье кровати, когда ложилась. Она вытащила руки из-под одеяла, готовая одну прижать к груди. Сон как рукой сняло, и Зулейха вскочила с кровати. Она не могла поверить, что это все ей померещилось. Только выглянув в коридор через приоткрывшуюся от качки дверь, Зулейха убедилась, что это было видение.
Ее всю трясло как в лихорадке, по спине бежали мурашки. Это видение оказалось плодом ее воображения, результатом мнительности или просто дурным сном, но у него имелась и приятная сторона. Была особая прелесть медленно, словно глоток за глотком, втягивать в себя это видение; думать о потусторонней силе огромной тени, которая, пока маленькая абиссинка ставила себе на курчавую головку голубой светильник, окутала собой всю комнату и склонилась над ней.
Но Зулейха раздражалась, понимая, что в действительности значило это видение или кошмар, а потому чувствовала себя униженной, как девушка, которую отвергли, хотя она готова была отдать себя.
Было ясно, что ни ее тело, ни душа ничего не хотели от этого призрака. Но на то она и ночь. Силы тьмы накинулись на нее в тот момент, когда увидели, что спали ее ум и сердце, и сыграли с ней злую шутку.
Зулейха понимала, что больше не заснет, накинула на плечи плащ и вышла на палубу.
Юсуф, должно быть, выпил лишнего этим вечером, так как уснул на плетеном шезлонге, где обычно отдыхала жена. Он мог простудиться.
Но Зулейха была рассержена. Она не захотела не то что ему помогать, но даже оставаться на той же палубе, что и он, и решила перебраться на палубу по ту сторону мостика. Тут она испугалась, что либо капитан, либо еще кто-нибудь из команды потревожит ее вопросами о том, не нужно ли ей чего, а потому отправилась в темный угол позади и повернулась к морю.
Понятно, что совершено беспричинно, но она злилась на Юсуфа. Ей казалось, что он злоупотребил ее доверием, вот так ночью пытаясь ее, беззащитную, застать врасплох, и ничего не могла с собой поделать. Единственным способом избежать этих видений был сон. Приступ ненависти длился ровно одну ночь: когда Зулейха проснулась на следующее утро, она поняла, что ее хорошее отношение к Юсуфу не изменилось.
Программа первого вечера, с которой они пустились в путь, стала единой для всех вечеров, которые они провели, плавая от одной пристани Мраморного моря к другой.
Вечерами, если они не ужинали в какой-нибудь забегаловке или небольшом ресторане на берегу, Юсуф оставлял ее за столиком на палубе в обществе маленького разносчика с Мидилли, а сам отправлялся за столик под капитанским мостиком пить ракы к капитану с деревянной ногой.
Зулейха и сама не заметила, как, несмотря на то, что сама больше всего критиковала такую провинциальную черту Юсуфа, как панибратское отношение со слугами и работниками, развилась ее дружба с малышом с Мидилли. Пока Зулейха неспешно ела, он обычно ждал ее, прислонившись спиной к трапу, и занимал себя тем, что завязывал узлом концы полотенца в руке, превращая его в головы ушастых зайцев.
В облике этого паренька, — заостренном лице, умных и живых глазах, часто подрагивающих крыльях носа, будто он что-то нюхал, — действительно было что-то заячье.
Зулейха узнала о его жизни из немногих слов, которые ей удалось из него вытянуть во время разговоров за едой. На острове Мидилли есть нахийе, называется Йере. Халиль там родился. Его мать была жива и жила там с одним из его старших братьев. Два других брата во время Освободительной войны служили в Измире и Еникале, там и погибли. Жили они всегда в достатке. Вот только местные записали их в разряд врагов, тем самым нарушив их покой.