Его рубашка и брюки сильно испачкались. Из спутавшихся волос торчали паутина и сухие колючки. Он посмотрел на платок, которым время от времени вытирал пот с лица и шеи, увидел, что тот весь в грязи, и рассмеялся:
— Ну, что поделать, потом в речке умоюсь.
Только человек, ищущий клад под землей, мог отдаваться делу с таким самозабвением.
Они больше не говорили об Али Осман-бее. Но было ясно, что Юсуф думает только о нем. Он вдруг вспомнил о Зулейхе, о которой, казалось, забыл под палящим полуденным солнцем, только когда они вышли на площадку между скал. И то только, чтобы забрать у нее зеленые ветки, которые он дал ей, когда они переходили речку.
Зеленые цветы на них все завяли, стебли за полчаса пожухли и пожелтели так, будто пережили целый сезон.
Юсуф перевязал их куском ткани, оторванным от края платка, поднес к губам жестом, как будто вдыхал их запах, и повесил у входа в одну из расщелин.
Зулейха подумала: «О Аллах, как он любит, как любит!»
Вдруг совершенно помимо ее воли, словно дождь из небольшой тучки ясным летним днем, пролился поток слез. Это прошло до того легко и не причинив страданий, что было не понятно, от солнца ли это или из-за переживаний.
Не было причины удивляться той романтической преданности школьника, которая до сих пор встречалась у некоторых ровесников Юсуфа. Зулейху и саму в течение нескольких лет в Гёльюзю охватывало необъяснимое душевное волнение. И эти ни с того, ни с сего взявшиеся слезы являлись ничем иным, как приступом все той же горячки, что время от времени давала о себе знать.
Когда на обратном пути они снова подошли к реке, Юсуф оставил жену в тени, а сам прошел вниз по течению и затерялся в камышах.
Когда он вернулся, Зулейха увидела, что он постирал и уже снова надел рубашку.
— Вы не простудитесь в мокрой рубашке?
Говоря это, молодая женщина придала своему голосу спокойный и безразличный тон, чтобы не выдать тревоги.
Юсуф улыбнулся и пошутил:
— И пяти минут не пройдет, как она высохнет… — Потом сел на траву напротив Зулейхи и продолжил: — Это привычка военных — стирать белье там, где окажется вода… Что же касается простуды и болезней, то это ерунда… Вы не замечали и потому не знаете, что я делаю ночью, когда жарко? Когда вы засыпаете, я спускаю рубашку на веревке в море… А потом жду, когда вода на мне испарится… Вы и представить не можете, как сладко спится в прохладе на вашем шезлонге на палубе.
Зулейха помимо воли воскликнула:
— В мокрой рубашке?
— Ну да…
Молодая женщина нервно улыбнулась:
— Не делайте так больше. Ради меня. Чтобы я могла спать спокойно. Потому что зная, что вы или любой другой человек спит под морским ветром в мокрой рубашке… Я так сон потеряю. Меня начнет в дрожь бросать от того, что я буду думать, что лежу в воде.
Когда они так пересмеивались словно дети, их взгляды встретились, но ненадолго. Они отвернулись, и блеск в их глазах погас. Взгляд снова стал затуманенным, как у близоруких людей.
Но, несмотря на это, они были все так же веселы. Юсуф принялся вспоминать истории, связанные с Торосами.
— Вы знаете, я ведь у вашего отца был главной прачкой… Когда делать становилось нечего, я разжигал огонь в саду и стирал рубашки командира. Но вот со штопкой он справлялся лучше, чем я. Я вам, наверное, не показывал. В Гёльюзю среди памятных мне вещей есть рубашка… Она белая, но на рукаве видна заплата черными нитками. Образец мастерства, вышедший из-под иглы вашего отца. Располагайтесь на траве… Не бойтесь, нужно еще умудриться простудится в такую жару. Постелить я вам ничего не могу, так как мне нечего снять, кроме ботинок… Вот так…
После пекла, оказавшись в тени у воды, Зулейха почувствовала приятную усталость во всем теле, медленно растянулась на земле и, облокотившись на руки, положила на них голову.
То, что о длившихся годами невзгодах говорилось таким шутливым и веселым тоном, почему-то лишь огорчало ее еще больше.
Потом Зулейха подметила и другое: когда в Гёльюзю рассказывали истории о войне, она представляла себе только отца. Остальные оставались для нее смутными и неподвижными, как темные декорации в трагедии. Но сейчас она мысленно наблюдала за отцом и Юсуфом вместе и сильно его жалела, ведь ему, обладавшему молодостью и крепким здоровьем, — что можно назвать почти небольшим богатством — пришлось переносить такие тяготы в самые лучшие годы своей жизни.
Как жаль, что интерес к этому пришел к ней так поздно.
Рубашка Юсуфа меняла цвет по мере того, как высыхала, и морщилась в тех местах, где не прилегала к телу.