Она в ту ночь уступала дважды: Чебыкину и бунтовщикам, потому как была не привычна сопротивляться соблазну и силе. Соблазн на этот раз явился в образе милого сладострастника ротмистра Чебыкина, а сила — в неясном, размытом, но зловещем облике бунтовщиков.
Счастливая и умиротворенная, она придвинулась вплотную к ослабевшему Чебыкину и шептала в ухо:
— Ты такой приятный… милый…
Но расчетливость не покидала ее даже в эти минуты:
— Очень прошу, не уезжай, поживи, ну хотя бы с недельку. Уладь с мужиками. Я не умею, а этого… Резепа они не любят. Скажи им, я готова уступить, прибавить цену… Поговори, ты лучше сможешь.
Сама того не подозревая, Глафира сказала главное: Чебыкин любил, когда признавали его силу, ум, его возможности. Да, он останется, поговорит, урядит, шептал ротмистр, шаря жадной рукой по ее плечам, грудям, животу…
…Наутро он призвал Резепа.
— Покажи-ка, любезный, где живет этот наиглавнейший бунтовщик…
— Крепкожилина изволите? — с радостью отозвался Резеп, готовый к худшему.
— Поведешь к нему, — резко бросил ротмистр, допивая чай. И сказал то, что мог бы здесь и не говорить. Но напротив сидела Глафира, и он не сдержался, чтоб не порисоваться перед ней: — Доведешь — и можешь убираться. Я один с ними, с бунтовщиками, потолкую. Я им…
Двумя днями раньше, после первых слухов об убийстве Ляпаева, в мазанке Ильи собрались зачинщики синеморской смуты, растерянные и озадаченные случившимся.
Макар с порога, даже не успел стащить обесцвеченную временем, с помятым козырьком, кепку, заявил:
— Кончать надо эту свистопляску. К добру не приведет.
— Сядь, не торопись, — охладил его Андрей, но Макар был неуемен.
— Посажают всех к чертям. А детишкам — с голодухи пухнуть?
— Слыхал? — спросил Кумар с порога. Он, как и Макар, был возбужден. — Турма всем…
— Ты разве убил? — спросил его Илья.
— Дурак ты, Илюшка, — осерчал Кумар и умостился на кортки у двери.
— А коль не виновен, что взбулгачился? — резонно спросил Иван Завьялов. — Вину повесить на всякого можно. Доказать нужно. А то выходит: бей Фому за Еремину вину.
— Не о том, друзья, разговор, — вмешался Андрей. — Нам надо определить свою линию. Положение чрезвычайное. Власти воспользуются случаем, чтоб применить силу. Вот и подумаем давайте-ка о том, как дальше жить.
— Кончать, и весь сказ! — настаивал Макар.
— Хватит бузить, — одернул его Илья. — Сказал слово, других послушай.
— Городские товарищи передали с Ольгой, чтоб крепились, не поддавались ни уговорам, ни запугиванию, — продолжал Андрей. — Уговорам мы не поддались, а вот оробеть некоторые оробели. Поджилки уже трясутся, хотя страхи еще впереди. И полиция нагрянет, и начальство пожалует, и таскать будут. А стоять надо. Кровь из носу, а стоять!
— Верно, едреня-феня! — Это Иван Завьялов. — Многое, ребята, осилили. Стойчивость надо до конца выказать. Не осилим — заклюют нас.
— Факт, заклюют. Еще как! — согласился Илья. — А напраслины че бояться! Побрешут, да и заткнутся.
— А можа, новый хозяин еще круче возьмет? — засомневался Макар. — Попробуй тогда осиль его.
— Возможно. Только хозяину из-за рубля червонец терять не с руки.
— Оно конешно!
— Ребята, а кому теперча промысла отойдут?
— Тебе-то уж точно не достанутся!
— А жаль. Я б всех вас к ногтю…
— Глафирке, кому же еще.
— Во, повезло девахе!
— А мож, Пелагее? Сам-то будто жил с ней, да в хозяйки взять собирался.
— Женили.
— С Глафиркой мы бы враз сговорились.
— Не скажи! Как еще Резеп повернет. Одна шайка-лейка.
— Он, говорят, ее…
— Одним словом, решение наше: стоять по-прежнему на своем, — заключил Андрей. — До самого последка.
На том и порешили. В тот же день, в закатную пору, объявился волостной старшина, прошелся по промыслу, поговорил с Резепом, да и укатил восвояси. А вчера нагрянул отряд полиции и сам исполняющий обязанности уездного исправника ротмистр Чебыкин.
Андрей был уверен, что Чебыкин приехал не только по делу Ляпаева.
Весь вечер он ожидал вызова. И очень подивился, когда наутро в мазанку без стука вошел сам уездный исправник, один, без сопровождающих.
Илья от такой внезапности привстал со скамьи и с высоты своего роста уставился на нежданного гостя, не в состоянии молвить что-либо. Да и Андрей молчал, потому как вошедший не проронил ни слова, озирался, будто выискивал что-то или кого-то.