— Эт-та так, — согласился Илья. — Я к тому, Андрей, чтоб ты осторожней с ним. Не ндравится он мне что-то. Ей богу, не ндравится. О деньгах когда говорит, глаза зеленью светятся и пена у рта.
Не пашет, не сеет ловец, а урожай почти круглый год собирает за вычетом короткого запретного весенне-летнего срока, когда на теплых полойных мелководьях играют косяки рыб, обильно заселяя водную ниву потомством, а сами потом, обессиленные икрометом, скатываются назад к морю, чтоб окрепнуть, пожировать на вольных подводных пастбищах, набрать икру к следующей весне. Каждая путинная страда — весенняя и летняя, осенняя и зимняя — сама по себе красна, но по добычливости никакая не может сравниться с весенней. Миллионные косяки рыбы буйно устремляются встречь вешней воде, и тут ее добывает ловец: ставит сети, секрета, тянет неводом, всклень наливает бударки дармовой добычей. А известно: что дешево достается, тому и цена грошовая.
Задарма скупали на Ляпаевских и Крепкожилинском промыслах ловецкую удачу. Рыбы — полна лодка, денег — на дне заскорузлой, черной от холодной воды и ветров ладони. Когда шла подледная вобла, зимовавшая в речных многосаженной глубины ямах, платили терпимо, но двинулись встречь воде весенние косяки, и цена пала до крайности. Да и кто даст по справедливости, коль длинной очередью стоят у плота ловецкие бударки с добычей. Рады продать рыбу — хоть копейку за пуд предложи.
Илья с Тимофеем подрулили к плоту рано, а потому и не было пока очереди, и они отвес за отвесом начали носить воблу в выход — холодное полуподвальное помещение. Илья играючи подцеплял сетчатой зюзьгой рыбу из трюма лодки, загружал носилки. Потом они ставили носилки с рыбой на весы, а уж после несли к чаньям, где солильщики деревянными лопатами сталкивали рыбу в объемистые колодцы-чанья, по самые края врытые в землю, густо пересыпали ее солью. Тут вобла просаливалась несколько дней. Потом уж ее промывали и развешивали на солнце вялиться.
День разгорался, солнце начинало припекать, когда Илья и Тимофей начисто выгрузили улов. А ловцы все подъезжали и подъезжали.
Стояло безветрие. Паруса вместе с реями и мачтами за ненадобностью лежали на станах, а ловцы гнали, лодки шестами. Оттого-то многие явились запоздало — участки и ближние есть, а есть и дальние. У каждого своя дорога.
— Почем берут? — закрепив чалку за плот, спросил маячненский старик по прозвищу Позвонок.
Илья промолчал, а Тимофей недовольно назвал цену.
— Ни хрена! — подивился старик. — Эт-та как же?
— Так вот! — со злостью отозвался Тимофей. — Такую работу — к едрене-фене. Ургучишь целый день, а заработаешь ноль целых хрен десятых.
Старик улыбнулся Тимофеевым словам.
— Ловко сложил. — И своему подручному, большеголовому, в конопатках, подростку: — Че рот разинул, ядри тебя в позвонок. Тащи носилки, отдадим, куда же теперь деваться. Некуда деваться. Эту цену скостят, и опять же отдашь. Не за борт же ее выливать.
— Конечно, отдашь, старик. — Это Тимофей. Он вконец обескуражен. Добирался когда до понизовья, думалось ему, что при его деньгах можно дело организовать, разжиться. И поначалу вроде бы все шло ладком. С Ильей судьба свела его нечаянно, всю сбрую приобрели, лодку. Ловить бы да ловить. Ан обернулось иначе: чем больше они возили рыбу на промысел, тем меньше получали за нее. Каждый старается больше словить, а промысел один. На других промыслах — свой народ, своя толчея.
— А можа, не отдавать рыбу-то, а? — перебил его мысли Илья.
— Куда же ее? — живо отозвался маячненский старик. — Ляпаев не возьмет, у него тоже завал.
— А никуда! — весело откликнулся Илья. — Не привозить им денек-другой, и взвоют, а?
— Не мы, так другие привезут, — недоверчиво ответил Тимофей. — Только рады будут.
— Так никому не привозить. — Илья и сам подивился своим мыслям. — Ляпаевских ловцов тоже надо бы предупредить, а?
— Хватит те болтать-то, — теперь уж и старик осерчал. — Всех рази сговоришь. Твой напарник верно баит: не мы, так другие. Надо с хозяином поговорить, али бога он не боится.
— А вон оно, легок на помин. Вот и поговори, — посоветовал Илья.
Но старик, увидев Дмитрия Самсоныча на плоту, засуетился, ругнул своего помощника:
— Бери зюзьгу-то, что остолбенел.
— Внук или чужой? — спросил Тимофей деда.
— Внук, ядри его в позвонок. Народили, а сами померли. Вот с им с пяти годов и мучаемся.
— Помощник растет.