— Придумаю, — неопределенно отозвался Илья. — Зачем думать? — простодушно подивился Кумар, — Одна лодка будем работать, вдвоем, а?
— Не-е, это ты оставь. У тебя, Кумар, семья вон какая. Ее кормить надо. Работаешь с сыном, ну и работай.
— Балашка устал, слабый балашка. Сил нет.
Понимал Илья, что Кумар слукавил насчет сына, потому как вся его хитрость была на лице.
— Нет, и не проси. Не пропаду, мир не без добрых людей.
— Другой — добрый, а Кумар — не добрый, — вскинулся Кумар. — Плохой человек, да? Зачем обижаешь?
Было в его глазах и словах столько огорчения и обиды, что Илья заколебался.
— Ну, хорошо. Только одно условие.
— Говори, какое слово?
— А уговорка будет такая: поскольку все снаряжение твое, по правилам мне положен один пай, тебе два. Подожди, не кипятись, — Илья предупредил возражения Кумара. — Но я на такое условие не согласен.
— Ладно, Илюшка, тебе пай, мне пай, — согласился Кумар, — тебе рупь, и мне рупь.
— Эка ты какой щедрый. А лодка твоя. Лошадь опять же. Нет. Это по закону — лишнюю долю тебе, а мне одну треть с рубля. Но я пойду, ежели ты дашь мне одну четвертую рубля.
— Ты дурной, да? — подивился Кумар.
— И не спорь. Разделка будет такая: тебе три пая, мне один.
— Совсем дурной. Ты Ляпаев ругал, что мало платил, а сам.
— Не путай, Кумар, попадью с поповной. Ляпаев хозяин, а ты мне друг, готовый отдать последнее. Я не хочу, чтоб семья твоя страдала. И коль ты не согласен паевать, как я сказал, то и отчаливай.
Как ругал себя сейчас Кумар! Целый день он думал о предстоящем разговоре с Ильей. Хотелось помочь другу, но и сомнение брало: а как сам-то будет жить с такой семьей. Пока с сыном промышляли, весь заработок оставался дома, а с Ильей надо поровну делиться. Выходит, зря терзался. Илья и от третьей доли отказывается, на четвертую согласен. Но и Кумару совестно на такое соглашаться.
— Вот так, Кумар, — словно подытоживая разговор, сказал Илья. — Доброта твоя может обернуться мне во вред — останусь не у дел. Соглашайся. С тобой-то мы сработаемся. А будет у меня жена да пойдут дети, тогда посмотрим. По рукам? Или помочь мне не хочешь?
— Ай, шайтан! — изумился Кумар, но руку пожал.
У него все шайтан — и хитрый, и ловкий, и нечестный, и жадный… Другого ругательства Кумар не знал.
Одна за другой доходили до Ляпаева пестрые вести — то тревожные, то утешительные. И всякая, будь худая или же добрая, касалась его, волновала. Вчера Глафира прибежала с промысла и, тяжело дыша, сказала, что две бударки, груженные сельдью, подходят к приплотку. Мамонт Андреич взбодрился и подумал, что все образуется, что происходящее — лишь временные недоразумения.
Человека деятельного, его тянуло на промысла, потому как знал, что плотовые, даже самые шустрые и верные, как Резеп, могут сделать не так, как надо бы, что-то упустят, не додумают, наломают дров. Но Ляпаев силком заставлял себя отсиживаться дома, чтоб одним этим показать свое несогласие с бунтующими ловцами и ватажниками, подчеркнуть свою твердость.
Но Ляпаев не учел того обстоятельства, что у Резепа и ему подобных есть свои цели и подчас обуревают их мысли иные и отличные от мыслей о его, Ляпаева, благополучии. Хозяин догадывался, что подсобники его при случае не прочь урвать для себя кусок, но он не знал, что эти куски столь велики, что, скопившись, образуют заметный капиталец, позволяющий управляющим и плотовым подумывать о своем деле и даже кое о чем большем. Мамонт Андреич знал, что Резеп метит заполучить Глафиру, а с нею и немалое приданое, — не в ее же голове родилась мысль о наследовании одного из его промыслов. Но он даже не представлял себе, что Резеп замахнулся на большее: видел себя мужем наследницы всех его промыслов.
Неосмотрительность эта, а точнее, вера в свою проницательность, силу и, следовательно, в незыблемость положения еще сыграют над ним злую шутку. А пока Мамонт Андреич, томясь бездельем, злобился на людское непокорство.
В жгучей злобе он допустил еще большую и главную ошибку. Если подчиненные его могли или не могли доставить ему неприятности и огорчения в зависимости от личных качеств и личных устремлений каждого в отдельности, то ловцы и промысловые рабочие действовали не только по личным побуждениям. Нужда и бесправие пробудили людей, вздыбили, заставили объединиться, ибо начали осознавать они, что каждый в одиночку ничто, а вместе необоримая сила. Оттого-то и на соседних промыслах поддержали взбунтовавшийся люд, пристали к их делу.