Так прикидываю я и понимаю: этот ранний звонок спасет меня от разговоров, от долгого хождения по комнатам с изредка мелькающим в зеркале нервным неприятным лицом.
— Слушаю, Юрий Михайлович.
— Понимаешь… Даже не знаю, как сказать, тут так получилось…
— Короче, — усмехаюсь я, глядя в окно. Дождь.
— Понимаешь…
— Только не ври. Что у тебя там — «тещу в санаторий» или «с Ленкой сидеть»?
— Честно? — Голос его сразу меняется, теперь в нем облегчение, нет растерянной, заискивающей просьбы. Могло бы и вовсе ее не быть. Ну да что там! — Мне сейчас один парень позвонил… сегодня на Дмитровское кое-чего для «тележки» моей должны подбросить. Ну, сам понимаешь, надо переть, в хвост становиться. Хорошо, ежели к закрытию отоварюсь.
— С вас пол-литра, — говорю я то, что говорю всегда в этом случае.
— Так я могу быть спокоен?
— Почти. Твоя Шаврова нам сегодня такой цирк устроила!
— Ну-у! — в голосе тревога. — Ты смотрел?
— Да нет еще. Боюсь. Прикрутили до утра.
— Психоз?
— Семь баллов по Рихтеру. Если кровоизлияние, так я уж на свое усмотрение…
— Я позвоню. Слышишь, Саша? Позвоню! Ты ее часов в двенадцать открой, посмотри, а я, если что, подскочу.
— Ладно.
— Ну уж спасибо тебе, так спасибо! — заканчивает он уже совсем бодро и — гудки.
Вот всё и решилось. Я тоже чувствую облегчение — нет, невозможно, совершенно невозможно было бы сейчас ехать домой.
И я снимаю трубку.
— Доброе утро, мамочка…
— Где ты? — тусклый и хрипловатый спросонок голос.
— На работе. Как ты себя чувствуешь?
— Как всегда. Ты скоро приедешь?
Я молчу. Всякий раз я спохватываюсь, вдруг вспоминая о ней, понимая, чем куплены это мое облегчение и ясный взгляд на два дня вперед.
И мне уже стыдно, уже неприятен очаровательный Юрий Михайлович, противен его просительный голос, еще звучавший в ушах, в котором уверенность, что отказа не будет. А ей? Ну что ей? Смотреть «Сельский час», мультипликации, каких-нибудь гадов заморских в «Мире животных» и все время — одной. Но при чем здесь, собственно, Юра? Не отказался ведь я сам.
— Сашенька, ты скоро приедешь? Я испекла пирожок, очень вкусный.
— Мамочка…
— Что?
— Тут так получилось, товарищ позвонил, придется подменить его. Ты уж…
— Ну ладно, — говорят она, помолчав. — Так мне, значит, тебя не ждать?
— Нет, — отвечаю я и морщусь, постукивая ногтями по трубке.
— Что-то стучит, — говорит она тихо.
— Это… я стучу.
— А я так хотела…
Я знаю. Она хотела. Она мечтала. Ждала. Она так ждет этих воскресных дней.
— Саша, так, может быть, мне поехать к нашей Зиночке?
— А что? — подхватываю я. — Очень хорошо. И пирог повези…
— Саша, — очень тихо говорит мама, и мне делается совсем не по себе от того, как она это говорит. — Сашенька, что ты говоришь, подумай! Неужели ты не понимаешь, сыночек?
— Ну, мам, прости. Я съем его весь, слышишь? До крошечки.
— Так я поеду?
— Да-да, конечно. Оденься потеплей. Дождик.
Это я проявляю заботу, ловя ее голос, стараясь запомнить каждое придыхание, каждый звук, — ведь у меня нет никого дороже.
— Я исправлюсь, слышишь, мама?
Она молчит.
А я бросаю короткий, мгновенный взгляд в будущее, в то время, где ее уже нет, зная, что та моя жизнь будет одним непрестанным укором себе, одним долгим — навсегда — сожалением о тех днях, когда я мог еще быть с ней, слышать ее.
И опять в трубке гудки.
Надо приниматься за новый день. Значит, кофе. Крепкий, густо-черный. И свежий халат обязательно, блистающий, белый до голубизны.
А в коридоре уже шум и металлический стук: идет раздача, привезли завтрак, разносят по палатам, и долетают слова:
— Третий стол — кому? Седьмой — кому?
Сажусь на пост и быстро просматриваю «истории». Кому что назначено лечащими, процедуры, подготовка к операциям на понедельник, температурные листы, выписки. Сегодня мой Гришин уходит.
— Это дедушка в холле, — говорит Наташа, протягивая мне новую, еще тоненькую «историю». А что…
— Ты чего домой не идешь? — спрашиваю, пробегая строчки «истории». Оказывается, его фамилия Жаркин. Какая веселая молодая фамилия. Пастушок Вася Жаркин. Кнут, рубашонка, весна, коровы мычат, солнце… Василий Никанорович Жаркин. — Слышишь, Наташа? Иди. Смена пришла.