— Это логично. Логично, — говорю я и с долгой грустью гляжу на него. — Что ж, спасибо. Я вижу, ты все-таки понял. Знаешь… поезжай домой и будь спокоен: тебя всё это все не затронет. — И вспоминаю веское салтыковское слово: — Гарантирую.
И снова раздается звонок.
Снимаю трубку и слышу характерное покашливание нашего главного.
— Александр Павлович, вы?
— Здравствуйте, Георгий Иванович.
— Ну всё… закрутилась машинка!.. — вскакивает и начинает ходить по ковру Юрий Михайлович.
— Слушайте, Александр Павлович, что у вас там с Ольгой Ивановной получилось, в двух словах?
И я докладываю ему, что да как.
Он слушает, покашливая. Я договариваю, и он, помолчав немного, говорит:
— Та-ак. Значит, скандал в благородном семействе. Ну почему бы вам не позвонить мне, не согласовать. Как думаете, нужны мне эти свары? Что теперь делать, и не знаю.
— Я понимаю, Георгий Иванович.
— Так что ж с того, что понимаете. Понимаете, конечно.
— Просто мне казалось, что если во время дежурства мне доверено в случае надобности экстренно оперировать, то уж вопрос размещения больных…
— Слушайте, Александр Павлович, разве в этом дело!
Я и сам прекрасно знаю, что не в этом.
— Значит, Кирюхина — в третий бокс, так?
— Да.
— Ох-ох-ох, ну ладно, додежуривайте и больше чтоб никакой самодеятельности. Мне уж тут все семейство этого Салтыкова с челобитными прозвонилось. Ну, всё, трудитесь.
И гудки в телефонной мембране.
— Ну? — смотрит на меня Юрий Михайлович. — И чего?..
— Да ничего.
— А раз так, тогда вот что: разбирайся тут сам.
— Конечно, конечно. Я же сказал.
— А я поехал. За Шаврову спасибо еще раз.
Снова звонит телефон. Я со злостью срываю трубку и хрипло кричу:
— Да!
— Сашенька, это ты?
Далекий и нереальный голос мамы.
— Сыночек, у тебя все хорошо? Мне что-то стало очень неспокойно за тебя, ты прости, что я звоню.
— Да ну что ты, мама, все у меня хорошо.
— Правда?
— Ну конечно.
Юрий Михайлович сбрасывает халат, прячет его в плоский черный чемоданчик и — заминка с рукопожатием. Дурацкая заминка, за которой конец всему, что было между нами прежде. По руки всегда можно чем-нибудь занять. И вот они заняты, и на прощание — лишь вежливые кивки.
— Саша, ты слышишь меня? — Да-да, мама, я слушаю.
— Ну вот. Я и подумала: ну что я поеду к Зине, правда… ехать далеко и потом… Я не мешаю тебе?
— Говори, говори, у меня сейчас есть время.
— Да. Так я ей позвонила и…
Юрий Михайлович в синей канадской куртке с веселыми полосками и кленовым листом на рукаве идет по больничному двору. Он стройный и крепкий — таких должны любить женщины, в нем есть вот этот самый мужской шарм: плотные широкие плечи, длинные ноги. Я вижу в окно, как он подходит к свой любимой синей «тележке», отпирает дверь, садится, заводит мотор и уезжает.
И мне не больно, не горько, а пустовато. Словно я не знал всего этого раньше и узнал только сейчас.
— Ты слышишь меня, Саша?
— Да, да. — Я плотней прижимаю трубку к уху, ощущая, как приходят ко мне по проводам эти волны тепла, того тепла, которого мне не найти больше нигде и ни у кого.
Уже вечер. Начинает темнеть небо. Ноябрь. В коридорах зажигаются голубые газосветные трубки. И вдруг острое одиночество в этой большой сумрачной ординаторской, что нахлынуло и опутало меня всего, сменяется радостным ударом в груди: Наташа! Может быть, она тоже не ушла?
Но резко звонит телефон, я смотрю на него с ненавистью и, вздохнув, беру трубку.
— Дежурный глазного.
— Александр Павлович, это я опять, — снова на том конце наш главный. — Я тут посидел да и вспомнил, и как мы с вами забыли! Помните, в пятницу, мы как раз с Натальей Владимировной толковали. Вы еще сказали насчет Кирюхина, чтоб его в бокс поместить, а я вам сказал, что в принципе не возражаю. Ну, вспомнили?
— Что-то не помню я такого, Георгий Иванович.
— А вы все-таки вспомните, вспомните.
— Я вас понял. Спасибо вам.
— Вспомнили, значит. Ну и добро.
— Не было такого разговора, Георгий Иванович.
— Знаете что, Николаев, вы меня слушайте, что я вам говорю. И не становитесь в позицию. Не надо. Разговор был.
— Я не хочу, чтобы вы еще имели…
— А я не хочу, чтоб вам пришлось заявление на стол класть. Вы мне нужны здесь, в клинике, так что прошу вспомнить и больше не забывать.
— А Кирюхин? — тихо говорю я.