Взрыв? Да он мог произойти от тысяч причин! Несчастный случай!
От установки ничего не осталось. Сколько бы ни гадала на обломках глубокоуважаемая комиссия, по этим «черепкам» причины взрыва уже никто никогда не узнает.
В конце концов, он же не собирается подличать и хоронить истину. Он, он сам откроет ее! Но… погодя. Немного погодя… Когда придет время. Он никого не обманывает. Он лишь хочет сохранить лабораторию и осуществить свое, выношенное.
Марков стоял у окна и прижимал холодные руки к горячей батарее.
Вот, вот сейчас заскрипит дверь, и Борис Александрович вернется в его маленькую комнатку. И ему придется сказать профессору всё, что он понял. Но как сказать?..
Вошел Чижов, притворил за собой дверь, усадил Маркова на кровать и сел напротив него.
— Ну, — сказал он, — как нас с тобой вентиляция подкузьмила, а! Черный юмор! Такие дела ворочаем — и вентиляция!
«Как? — вздрогнул Марков. — О чем говорит профессор?..»
Вдруг радостная волна освобождения захватила его. Неужели правда, и он запутался в расчетах, намудрил, а все дело в какой-то дурацкой пустяковине?
— Вентиляция? — переспросил Марков.
— А ты что думал? Она самая. И заключение комиссии есть. Взрыв в результате слабой вытяжки и скопления газов в отводном канале с последующим воспламенением.
— Правда?
— Ну, конечно, чудак человек! Ладно, рассказывай, что врачи обещают.
— Пока не густо, — ответил Марков. Его минутная радость неожиданного облегчения пропала. Он вспомнил свои расчеты. Не может быть, чтоб он ошибался. Вентиляция… Значит, профессор ничего не знает. Нет. Молчать больше нельзя. Но пусть Чижов узнает все от него, от ученика своего, а не от кого-то еще.
— Борис Александрович. Понимаете… я тут, пока лежал, все думал, думал… отчего же рвануло…
— Тебе сейчас только об одном думать надо, как бы поскорее в строй вернуться. Других проблем на повестке дня нет!
— Я понимаю… вы правы.
Чижов поднял голову. На лице Маркова он увидел страдание. Слепой… Почти слепой. И в горе этого парня, которому он, доверяя, как себе, поручал самые тонкие, самые сложные опыты, — повинен он один.
«Да, Марков не отвлеченная „жертва во имя прогресса“. Он моя жертва».
Чижову стало невыносимо смотреть в лицо Маркова. Он встал и погасил свет. Снова стало темно в боксе, но Марков не заметил этого.
— Борис Александрович, мне кажется… вентиляция ни при чем.
— Вот те раз! С чего ты взял?
— Серьезно. У меня тут времени хватает, я, кажется, понял, в чем дело. Ошибка… в расчетах.
— Это ты как — «в порядке бреда»? Было вульгарное ЧП. Конденсация без оттока и замыкание. Элементарщина. Да пропади он пропадом, этот взрыв! Хватит! Довольно о нем! А расчеты пятьсот раз на «Минске» просчитывали. Ты же знаешь.
— Борис Александрович… — Марков напрягся и быстро, собравшись с духом, выговорил. — Я имею в виду не расчеты конструкции «ЭР-7». Я говорю о том, что мы проверяли на ней. Конструкция безупречная. И разговора нет. Я… об общем принципе.
— Так, — сказал Чижов и откинулся на спинку стула. — Интересно.
Перед ним маячило в темноте взволнованное лицо, по которому скользили пятна света от проезжавших по улице машин.
— Если я тебя верно понял, речь идет о моей формуле критических состояний? — Чижов засмеялся.
И сразу почувствовал: сухо и деревянно прозвучал а тишине бокса этот похожий на звук трещотки смех. Марков не засмеялся. Чижов оборвал смех и сказал веско:
— Володя! Я понимаю. Высший смысл, да? Конечно, боже мой, как это понятно: уж если жертва, так чтоб не напрасно. Хочется, чтоб как Гусев в «Девяти днях»… Еще бы! Протоптанная дорожка для людей. Ведь так?
Марков молчал.
— Но, увы, так бывает не всегда. Бывают дикие случаи, в которых смысла не отыщешь.
— Честное слово, Борис Александрович, никогда не хотелось мне ошибаться, а сегодня хочется.
— Ладно, — сказал профессор, — тащите ваш билет. Зачетку не забыли? Рассказывайте.
Чижов был спокоен. Он сидел и смотрел, как Марков потирает руки и морщит лоб, подыскивая слова.
— Значит, так… — Марков начал медленно водить указательным пальцем по шерстяному одеялу, — значит, так…
«Ну говори же, говори, наконец», — внутренне подгонял его Чижов, с раздражением глядя на невидимые узоры, которые вырисовывал пальцем Марков.
И будто услышав его, Марков быстро заговорил, сбиваясь, повторяясь, но с такой убежденностью, что Чижову стало не по себе.