Они сидели молча, тесно прижавшись друг к другу.
Перечеркнув свои старые мечты, планы, они в смятении и робости соразмеряли все с тем, что обрушила на них жизнь.
И вдруг… Надежда! Надежда — где-то там, в ящике полированного стола профессора Михайлова.
Они сидели онемевшие, испуганные этой надеждой. Сидели молча, как в те далекие месяцы, когда ждали Сережку.
В боксе давно стемнело. За стеной, в маленьком холле, часы пробили шесть раз.
«Шесть часов, — подумал Марков. — Она скоро уедет. Как же я останусь тут без нее?»
— Поезжай, — сказал он тихо. — Сережка ждет. Устала ты сегодня. Столько всякого было. А я сейчас спать завалюсь…
Вера осторожно поднялась с краешка кровати.
— Да, да… Сейчас бутербродов тебе наделаю и поеду…
Она зажгла свет и посмотрела на мужа. Его красивый новый глаз смотрел так ясно, так беззаботно.
Вера знала, что сегодня, в новогоднюю ночь, дежурит доктор Карева, перед которой она робела. Властная и неприступная — как Ника Самафракийская носилась всегда Наталья Владимировна в развевающемся белом халате по отделению, и воздух за ней долго кружился нежными, тревожащими духами.
Вера приоткрыла дверь ординаторской. Карева сидела в глубоком низком кресле и… вязала.
— Можно?..
— Входите, входите, — Карева отбросила в сторону свое вязание и поднялась. — Милости просим.
— Наталья Владимировна…
— Слушаю.
— Простите меня… я все понимаю… что нельзя, но…
— Ну, ну… говорите.
— У меня нет сил оставить его сегодня одного… Вы могли бы разрешить… только сегодня…
— Могу.
— Я так вам…
— Только при одном условии: вы должны уйти совсем рано. Утром. Нам с вами ни к чему неприятности. — Карева чуть улыбнулась. — У вас такое лицо, что поневоле пойдешь на должностное преступление.
Вера наклонилась и поцеловала ее. И тут все горькое, что накопилось, вырвалось наружу безудержно хлынувшими слезами. Она плакала от любви к Вовке, к сыну, к Каревой, к Михайлову, к Мишке, в маме. Она плакала от обиды на жизнь и от чувства слитности с этой жизнью. Она плакала оттого, что сегодня, в новогодний вечер, пришла эта минута полноты, и оттого, что ей не дано было эту минуту остановить.
— Ну, ну вот… — засуетилась Кирова, — ну, что вы, право…
— Простите меня, — шептала Вера, — простите… Приходите к нам в Новый год. Вместе встретим.
— Спасибо, девочка. А кто у телефона будет? Позвонят из приемного… Скоро повезут экстренных… Может быть, и оперировать придется. Вот такая петрушка…
Вера подошла к ней и обняла,
— Вы очень хорошая.
Карева засмеялась.
— Идите к нему. — Она выдвинула ящик и протянула Вере ключ.
— Будьте счастливы! С Новым годом…
— Буду, — улыбнулась Карева. — Буду счастлива…
Вера вытерла глаза и вышла в коридор.
На елке в холле горели лампочки. Какой-то сухой высокий человек шел ей навстречу с чемоданчином в руке. Вот он все ближе… Да это Чижов! Профессор Чижов!
— Вера Александровна… — Чижов сдержанно поклонился, подошел. — С наступающим Новым годом!
Только сейчас она увидела, что в его руке — большой транзисторный приемник, искрящийся десятками ручек, кнопок, шкалой.
— К Володе? — переспросила Вера и почувствовала, как часто заколотилось сердце. — Подождите, пожалуйста.
Чижов пожал плечами.
Если бы кто-нибудь сказал профессору, что он рискует авторитетом, приехав к Маркову виниться, — Борис Александрович рассмеялся бы в глаза тому человеку. Сейчас они стояли с Марковым на одной доске и оба были равны перед стеной неведомого. Все мелкое и преходящее — было смешно и ничтожно перед этой стеной. Но работать… да что там работать?! — просто жить, будучи подлецом в глазах Маркова, было немыслимо. Чижов впервые задумался не об абстрактной «смене», а о конкретном продолжателе своей работы. Теперь он знал: им мог стать только Марков. И Борис Александрович приехал, чтоб все объяснить — предельно честно, просто, без пощады к себе. Он не подлец. Он… всего лишь ошибся, слишком круто повернул,
Вера вошла в палату и молча принялась возиться в тумбочке. Пусть думает Чижов, что она говорит сейчас с мужем о нем. В такой день — Чижов?! О нет, нет… То, что стало главным в их жизни, сразу будет омрачено его приходом! Чтобы зазвучали в их маленьком боксе такие неприятные, иронические интонации его глуховатого голоса? Разрешить ему войти сюда, после всего, что случилось, и снова, как тогда, увидеть незнакомое, умудренно-холодное лицо Вовки?