— Найду, — отмахнулся Сапроненко.
— Ты где будешь-то?
— У тетки, на Первомайской.
— Так ты какой получше возьми. Самый лучший. А мы тогда с Пашкой приедем заберем.
Он пошел к воротам больницы, и Сапроненко увидел, как водит-качает этого здоровенного, еще незнакомого вчера и такого близкого вдруг человека.
Идти к тетке было незачем. Стало быть, что ж… только туда — в тещин дом, в дочкин дом. И он пошел по пустынному, освещенному ранним солнцем городу.
Маруся неумело перекрестилась, когда, он сказал, и отвернулась. Постояла так и сказала:
— Ступай в хату, поешь.
И, войдя в дом, первым делом завесила зеркало шифоньера.
Ленка спала в маленькой комнате. Он присел возле дочки на табуретке. Ленка мотала головой по цветастой наволочке, морщила лоб. Сапроненко смотрел на нее, затаив дыхание, и она, наверное, ощутила это сумрачное давление взгляда и внезапно села, раскрыв глаза.
— Умерла мама?
— Умерла, — произнес он чуть слышно, плохо понимая, может ли она в свои восемь лет знать, догадываться, что это значит. Хотя… она видела вчера. Такое — навсегда.
— Насовсем?
— Ага.
— А зачем?
Сапроненко не понял этого дочкиного вопроса — то ли глуп был детский вопросик, то ли — и в это верилось с трудом — пугающе прям, огромен и прост.
— Не знаю… — ответил он.
— Все-все умрут? — спросила дочь.
— Ты не умрешь, — сказал он.
— А бабушка Валя?
— И бабушка не умрет.
— А теперь будут похороны?
— Ага.
— Уходи… не люблю тебя, — опять стало вчерашним ее лицо. — Не хочу с тобой.
Он смотрел на неё, все понимая, понимая и то, что она чувствовала, и то, что у нее еще не получалось сказать словами.
— Я тебя никогда-никогда не буду любить! — с жаром, страстно сказала дочь.
Он слушал ее, боясь упустить хоть единое ее обращенное к нему дыхание.
— Чего смотришь?! Не смотри! — Она махнула рукой и отвернулась.
— Это я, дочк, в самолете… ушибся, — соврал он и посмотрел на подоконник с Галькиными цветами в горшках. Лоскуток бумаги приковал его внимание. Сапроненко встал, шагнул к окошку, взял бумажонку.
Это был брошенный, забытый в беготне горя бланк извещения на его телеграфный перевод, позавчерашняя сотня. Так что же это? Выходит, не успела Галька? Но легче стало лишь на минуту — так ли, этак — не уйди он от них, вся бы жизнь пошла другими путями, и неправда, будто «от судьбы не уйдешь».
Он подошел к Марусе, уже заладившей поминальную готовку.
— Слышь, Мань, а… когда?..
Маруся догадалась сразу.
— Та ж в среду… часа в два.
«Значит, когда я Ляльке звонить собирался. Еще не знал ничего — ни что купили, ничего, веревки искал. Знать бы тогда — куда эти денежки, на какую покупку».
Надо было идти в контору за этой штукой, которую они оба с Юрием боялись назвать, но прежде — деньги, те самые, хочешь не хочешь — приходилось выручать их на почте.
…Несчастья случались редко в их маленьком городе, и на почте говорили о том, что женщина, «що пьяный сбил — слыхали? — умерла… утром сегодня. Муж ее прилетел, а у ней уж другой завелся, ага… Да что ж, три года — ни ответа, ни привета…».
Он слушал разговор пенсионерок с серенькими собесовскими книжицами, слушал, бессознательно читая какие-то дурацкие правила оформления посылок, бандеролей и ценных писем. Наконец подошла его очередь.
— Пусть адресат приходит. С паспортом. Так не выдаем.
— Она не придет, — сказал Сапроненко.
— Уехала, что ли?
Сапроненко сунул руку в карман и — в какой уж раз! — показал замусолившуюся телеграмму и паспорт с их загсовским штампом.
— Это… я ей… переводил.
Только сейчас женщина в окошечке посмотрела на него, увидела разукрашенное его лицо.
— Та це ж його жинка! — сообразили в очереди. И все замолчали.
И ему выдали эту сотню, забрав, чтоб подшить в свои папки-архивы, срочную телеграмму.
А в конторе на кладбище, видимо, тоже обо всем прознали и ждали: подвели сразу к белой ребристой крышке, узкой внизу, широкой вверху, пахнущей столяркой и лесом.
— Вот, — сказал мастер, — выбирайте. По прейскуранту это, значит… Подушечку атласную возьмете? Сапроненко кивнул, прикусив губу.
— Веночки желаете? Поскольку несчастный случай, посоветую с белым цветком, плетенье отличное, а ленточку белую с голубым. Как написать? Вот вам карандашик, а наш художник очень красиво напишет — можно черным…