— С Шаббатом, мистер Грин.
Отец бросил хмурый взгляд на сына. Этот мужчина, говорящий с легким американским акцентом — видимо, Нью-Джерси или Нью-Йорк, отметил Грин, — оказался тем самым новым раввином. Он сменил прежнего около года назад, и все старое поколение прихожан дружно недолюбливало его. В этом не было ничего удивительного. На то, чтобы привыкнуть к новому человеку, у них обычно уходило лет пять.
— С Шаббатом, равви Климанс, — отозвался отец.
— Господь наградил вас хорошим сыном, мистер Грин, — заметил раввин, направляясь к другому прихожанину.
Взглянув на Грина, отец закатил глаза.
«Равви Климанс? И почему только его зовут равви Климанс? — любил повторять он. — Его следует звать равви Клише. Своими речами он напоминает мне Тевье-молочника».
— И откуда берутся такие занудные раввины? — недоумевал отец, пока они тихо брели по белым, запорошенным снегом переулкам. Сухой снег громко скрипел под ногами.
— Не знаю, пап. — Грин открыл отцу дверь автомобиля. В машине оказалось не теплее, чем на улице.
Они сели и стали ждать, пока машина прогреется. Включать обогреватель еще не имело смысла — он лишь начал бы гнать холодный воздух. Грин включил «дворники», и сухой пушистый снег вмиг слетел с заиндевевшего от мороза ветрового стекла.
— Как твое дело? — поинтересовался отец.
Грин покачал головой:
— Что-то у меня там пока не срабатывает. Мне случалось арестовывать людей, подозреваемых в убийстве, и все они хоть что-нибудь говорили. Например, «чтоб ты провалился, полицейская ищейка» или «я не буду ничего говорить»… Но они говорили. А Брэйс — нет. Ни слова. Я подсадил к нему в камеру одного типа. Прошло уже почти два месяца — ни единого слова.
— Ни слова? — Отец Грина отвернулся и поскреб покрытое инеем стекло пассажирской двери.
Судя по молчанию, отец крепко задумался. Долгие годы они вот так время от времени обсуждали «дела». Грин делился с отцом своими мыслями, оказавшись на распутье или в тупике, и мудрые подсказки отца, порой весьма простые, оказывались всегда кстати.
— Брэйс фактически лишился сына, — произнес наконец отец.
— Мальчик страдал аутизмом, — ответил Грин. Наклонившись вперед, он включил обогрев салона. В машину ворвалась струя морозного воздуха. Он выключил вентилятор. — Но в тот момент это было жестоким ударом.
Повернувшись к сыну, отец посмотрел на него.
— В лагерях люди порой молчали месяцами. Особенно когда узнавали что-то плохое.
Грин кивнул и направил регулятор потока воздуха на лобовое стекло. Оно начало медленно оттаивать с внутренней стороны, образуя круглое «окошко», словно постепенно возникающее изображение в немом кино.
— У него две девочки? — спросил отец. — Как их зовут?
— Аманда и Беатрис.
— Очень по-английски, — сказал отец и шепотом добавил: — Когда убили мою первую семью, я молчал почти целый месяц.
Грин кивнул. Отец редко говорил о своей первой семье.
— Пап, шеф предлагает мне билеты на вашингтонскую игру в конце месяца. Хочешь пойти? Ты ведь еще не бывал в «Эйр-Канада центр».
«Эйр-Канада центр» стал новой хоккейной базой «Торонто мэпл лифс».
— Посмотрим.
Грин знал, что отец ни за что не пойдет. Много лет назад — Грин тогда еще не перешел в отдел убийств — Чарлтон подарил ему пару билетов в старый спортивный комплекс «Мэпл лифс Гарденз». Отец, постоянно смотревший хоккей по телевизору, на тот момент еще не побывал ни на одной игре «Листьев».
Тот вечер стал весьма драматичным. Мать Грина волновалась, что им не удастся найти места для парковки в центре, и они отправились на метро. На станции «Эглинтон» втиснулись в битком набитый вагон, и как только двери закрылись, отец Грина покрылся испариной. Толкучка становилась все сильнее. Отца охватила дрожь.
На станции «Дейвисвил» Грину удалось вытащить его из вагона. Был субботний вечер, и они минут двадцать простояли на жутком холоде, прежде чем смогли поймать такси. К тому времени как приехали в «Гарденз», первый период уже близился к концу. Чтобы добраться до своих мест, им пришлось идти по длинному тоннелю, и где-то на середине пути отца охватила паника. Когда они наконец вышли к ярко освещенной спортивной арене, отец уже заметно сник. И в этот момент «Листья» забили гол. Семнадцать тысяч зрителей, вскочив с мест, взревели в унисон. И впервые в жизни Грин увидел страх на лице отца.
Им все же удалось пробраться к своим местам. На протяжении двух периодов отец сидел точно пришитый. Не отважился никуда двинуться даже во время перерывов. Где-то в середине третьего периода он, наклонившись, прошептал: «Мне надо в туалет». К этому времени «Листья» уже проигрывали три шайбы. Взяв куртки в охапку, Грин повел отца по тому же тоннелю к туалету, находившемуся напротив лотка с поп-корном.