И тут я допустил серьезную ошибку. Я решил изобличить преступницу прямо за ужином, считая, что, раз я буду сидеть на почетном месте, рядом с лордом Роджером и Мелиссандрой, а зал будут охранять люди владельца замка, ведьма никуда не сможет деться. Но я ее недооценил... Вместо того, чтобы пытаться отпираться или отрицать свою вину, леди Мелиссандра приставила к горлу «любимого» супруга нож – и мне пришлось молча смотреть, как она выбирается из зала. По ее приказу ей дали оседланную лошадь, набив седельные сумки золотом и драгоценностями из ее шкатулки, и открыли перед ней ворота. За воротами она бросила Роджера и вскочила в седло. Один из стражников, себе на горе, все же попытался ее подстрелить, но тетива на его луке лопнула, а парень рухнул с башни и расшибся насмерть. Это было первое убийство, которое Мелиссандра совершила с помощью собственной магии – во всяком случае, первое, о котором стало известно.
Сильная темная магия - опаснейшая вещь, и даже ведьмы обычно стараются убивать людей с помощью физической силы, а не к магии, поскольку она оставляет страшный след - в том числе и на том, кто ее применил. Глаза того несчастного выглядели так, как будто его мозг сварился в его черепной коробке ещё раньше, чем тело ударилось о землю. Но и сама ведьма тоже пострадала от такого мощного выброса сил и едва не упала с лошади. Ей с трудом удалось удержаться в седле, и, правя к лесу, она болталась на спине у лошади, как куль с мукой. Если бы вся охрана замка после этого одновременно бросилась за ней, то ей бы тут же и пришел конец, но вид бедного стражника нагнал на всех такого ужаса, что люди лорда Роджера словно окаменели. Даже лошади в конюшнях почуяли магию и бились в своих денниках, как будто они совершенно обезумели. Мне стоило огромного труда вывести одну из них наружу, сесть верхом и заставить ее меня слушаться. Когда я все-таки заставил ее следовать за ведьмой, Мелиссандра уже скрылась за деревьями, и мне пришлось искать ее следы.
Когда я сам немного успокоился, то осознал, что погнался за ведьмой без щита, с одним только мечом, к тому же ехал без седла и без стремян, поскольку слишком торопился, чтобы сделать лошадь. Но я все же надеялся ее догнать, поэтому не повернул назад, а продолжал преследование.
Я упрекал себя за то, что не напал на Мелиссандру один на один, в ее покоях, а решил поступить «по справедливости» и для начала предъявить ей обвинение по всей форме. Все ужасные последствия этой неосторожности теперь были на моей совести, и я считал, что не имею права повернуть назад. Тот стражник лорда Роджера был первым из людей, которые погибли из-за допущенных мной ошибок. Такое рано или поздно случается с любым рыцарем из Братства, но со мной это тогда случилось в первый раз – и это меня потрясло. Впрочем, вы уже убедились в том, что ведьмы замечательно умеют пользоваться лучшими людскими качествами – чувством справедливости и состраданием…
Когда Гильом упомянул о сострадании, Адриан встрепенулся.
- А история про мост? – с едва заметной ноткой беспокойства спросил он. – Это тоже неправда, или... Или вы действительно сказали, что не станете щадить ребенка ведьмы?
Гильом вздохнул.
- Ах, мост... Ну, в этой части ее рассказа правды будет побольше, чем в истории про ее "дорогого мужа", сэра Роджера, которого она, бедняжка, так любила, а он оказался подлым и бесчувственным предателем. Хотя и здесь она смешала правду с ложью. Правда, что она ошиблась и выбрала старую дорогу, которая привела ее – а значит, и меня, – к полуразрушенному старому мосту. К тому моменту я уже два месяца таскался вслед за ней по северным окраинам Алларии. Я раздобыл себе доспех и щит и был готов сразиться с ней, как положено рыцарю из Братства.
Магии я не боялся. Господь создал Братство странствующих рыцарей, чтобы мы защищали мир людей от угрожающих ему чудовищ. Магия способна сломать меч, но не способна сломить человеческую волю, если человек посвятил всего себя борьбе со злом. И Мелиссандра это знала - поэтому прежде всего хотела пошатнуть мою решимость, пустив в ход свой тайный козырь. Когда я настиг ее, она сбросила плащ и заявила, что, если я ее зарублю, то убью ни в чем не повинного ребенка.