Нарек криво усмехнулся:
— У эльдаров это называется комплиментом? — Он наклонился к чужаку с заговорщицким видом. — Боюсь, он не достиг цели. Эта война меня не интересует.
Эльдрад прищурился, слегка повернув голову навстречу быстро поднимающемуся солнцу.
— Я сомневаюсь, что ты сам в это веришь. У тебя есть личный интерес. Судьба, Бартуза Нарек, тебя, как мне кажется, сильно огорчила. Твоя собственная судьба, судьба твоих братьев, твоего отца.
Вздрогнувшее веко выдало Нарека.
— Да, я уверен в этом, — произнес все замечающий чужак. — Судьба замыкается на мне. Важно, чтобы ты понял это абсурдное заявление. Я не просто провидец, а ясновидец: могу видеть нити судьбы так же ясно, как шрамы на твоем жестоком лице. Это литания страданий, Бартуза Нарек. Карта твоей боли. — Эльдрад покачал головой, почти удивляясь союзу, который пытался заключить. — Ты и в самом деле жуткий зверь.
Нарек взвесил его слова и, судя по выражению лица, признал их правоту.
— Теперь ближе к делу, ксенос.
Эльдрад, радуясь, что шлем скрывает его гневную гримасу, продолжил:
— Твой примитивный разум не способен постичь безграничность сплетений нитей судьбы, так что представь, что это бесчисленные узоры паутины, пересекающиеся и накладывающиеся друг на друга. Такой разум, как мой, способен влиять на эти сплетения, перерезая одни нити и оберегая другие. Группа существ, Кабал, куда входят и мои сородичи, и… более древние создания, ищет способы манипулировать судьбой. Больше того, в некоторых случаях им это удавалось. Я же хочу восстановить равновесие.
У них есть агенты, выдающиеся личности, способные обмануть судьбу. Своего рода бессмертные. Неубиваемые. Стойкие. Каждая нить судьбы, прикрепленная к таким существам, вибрирует. Ее колебания происходят настолько быстро, что даже для такого искушенного разума, как мой, нить становится неясной. Судьба буквально размывается. Я должен воспрепятствовать этой вибрации. Только так я могу восстановить истинный путь. А ты, Бартуза Нарек, — именно тот, кто мне нужен, чтобы успокоить нити судьбы, успокоить паутину.
— Убить этих бессмертных? — переспросил Нарек. — Как? Если они таковы, как ты говоришь, как может кто–либо, даже столь искушенный в убийствах, как я, прикончить их?
Он казался расстроенным и даже слегка растерянным.
Свет вспыхнул. От доспехов Нарека потянулись тонкие струйки дыма.
— Что за… — начал он.
Вдалеке, в сиянии золотого солнца, появилась фигура с пылающим мечом и в короне из лавровых листьев.
Эльдрад улыбнулся, как улыбается хозяин своей гончей:
— Ты меня приятно удивляешь, Бартуза Нарек.
— Подожди, пока мы сойдемся лицом к лицу. Мне и раньше приходилось убивать колдунов — твоих сородичей и других. Никакой разницы. Кто–то воспользуется фульгуритом: или ты, или я.
Свет докатился до них, но не только свет, огонь тоже — вихрь пламени, поднятый солнцем.
— Ты — поразительное существо, Бартуза Нарек, — спокойно произнес Эльдрад. — Может, и так, только он подчиняется не каждому.
— Это доказывает божественность Императора!
Нареку приходилось кричать, чтобы быть услышанным в реве огненной бури. Кожу защипало. Немногие волосы, сохранившиеся на его голове, начали дымиться.
— И поэтому фульгурит обладает божественной силой, — спокойно ответил Эльдрад, словно не замечая опаляющего пламени. — Его силой, — добавил он. И будто только сейчас заметил приближающийся к ним вал огня. — Но вместе с тем тебе известно, что даже боги — или те, кто считает себя богом, — могут умереть.
— И что, по–твоему, убедит меня помочь тебе? — прокричал Нарек, стараясь отвернуться от слепящего света.
Эльдрад понимал, что Нарек едва слышит в реве бури собственный голос, что жар пламени иссушает его горло и обжигает легкие…
Неуязвимый для пламени, чужак снова улыбнулся:
— Судьба.
И огонь поглотил их вместе с руинами идеального города.
Далеко от этого места, в безопасном уединении, фермер обрабатывал свое поле.
Он занимался этим каждый день с тех самых пор, как пришел на ферму. Он наслаждался теплыми лучами низкого солнца, он глубоко дышал свежим утренним воздухом. Он прислушивался к голосам природы и с благодарностью принимал усталость и боль в мышцах в конце каждого дня.
Но, подойдя к широкой полосе, готовой к сбору пшеницы, лучшей, какую только можно было найти на Иаксе, он внезапно остановился и посмотрел вверх.
Он что–то почувствовал. Переменился ветер, возможно предвещающий непогоду. Или в пшенице притаился хищник в поисках добычи, поскольку на ферме имелись и стада животных.