А затем, в один прекрасный день, я вдруг начал осознавать, что мы гораздо более одиноки, чем я себе представлял.
Это случилось в четверг. Обычно в этот день после третьей перемены мы со Старгерл проходили мимо друг друга по второму этажу возле учительской. Мы улыбались друг другу, говорили «Привет!» и продолжали свой путь к разным классам. На этот раз мне захотелось пройтись с ней вместе.
– Как насчет компании? – спросил я.
– Кто-нибудь есть на уме? – озорно ухмыльнулась она.
Мы дотронулись друг до друга пальцами и пошли дальше. Ее следующий урок был на первом этаже, так что мы стали спускаться по ближайшей лестнице, бок о бок. Тут-то я и заметил.
Никто не заговаривал с нами.
Никто не кивал нам.
Никто не улыбался нам.
Никто не смотрел на нас.
Такая тесная лестница, так много народа, и никто не задевает нас ни плечом, ни рукой.
Поднимавшиеся по ступенькам ученики прижимались к стене или к перилам. Кроме обычной болтовни Старгерл я не слышал никакого гула голосов.
Но самое заметное – это были глаза. Лица поворачивались в нашу сторону, но никто не встречался с нами взглядом. Взгляды проходили сквозь нас, как будто это были гамма-лучи. Или отскакивали от нас, отражаясь на стены. Мне захотелось оглядеть себя, чтобы убедиться, что я на месте.
За обедом я сказал Кевину:
– Никто не смотрит на меня.
Он внимательно рассматривал свой сэндвич.
– Кевин! – взорвался я. – Ты тоже так делаешь!
Он рассмеялся и посмотрел мне прямо в глаза.
– Извини.
Обычно за нашим столиком сидел кто-нибудь еще. Сегодня же мы были только вдвоем. Я наклонился над подносом.
– Кевин, что происходит?
Он взглянул в сторону, затем снова на меня.
– Думал, когда же ты заметишь. Надеялся даже, что этого не случится.
– Замечу что?
Он откусил от сэндвича с тунцом и некоторое время жевал, растягивая время. Попил апельсинового сока через соломинку.
– Ну, во-первых, дело не в тебе.
Я откинулся на спинку стула и вытянул руки.
– Хорошо, не во мне. И что же это значит?
– Дело в том, с кем ты.
Я сидел, моргая и разглядывая его.
– В Старгерл?
Он кивнул.
– Ну ладно. И что с того?
Он поразглядывал меня еще некоторое время, дожевал, проглотил, запил, отвернулся, снова посмотрел.
– Они не разговаривают с ней.
Его слова показались мне бессмысленными.
– Что значит «не разговаривают»? Кто «они»?
Он кивнул на другие столы, за которыми сидели обедающие ученики.
– Они.
– Кто они? – повторил я, не замечая, как глупо это звучит.
Он провел языком по губам.
– Все, – пожал он плечами. – Ну, почти все.
Он перевел взгляд мне за плечо.
– Две девочки еще сидят с ней.
Я оглянулся. В период наибольшей популярности за столиком Старгерл не хватало места, и приходилось пододвигать дополнительные стулья. Теперь за ним сидели только Старгерл, Дори Дилсон и какая-то девятиклассница.
– Итак, что именно происходит? – спросил я.
Кевин поцедил сок через соломинку.
– С ней никто не разговаривает в наказание.
Я до сих пор не понимал.
– Что значит «в наказание»? Что, все типа собрались в спортивном зале и проголосовали?
– Ну, не так официально, конечно. Просто само собой получилось. Пришло всем в голову.
Я открывал и закрывал рот.
– Когда? Когда это началось? Как? Почему? – я едва не перешел на крик.
– Точно не знаю. После тех баскетбольных дел, вроде бы. Уж слишком много человек она рассердила.
– Баскетбольных дел?
Он кивнул.
– Баскетбольных дел, – повторил я тупо.
Кевин отложил сэндвич.
– Лео, не делай вид, будто не понимаешь, о чем я. Она подбадривала команду соперников. Думаешь, всем показалось это милым?
– Так уж она себя ведет. В этом нет ничего плохого и вредного. Да, странно, но безвредно. Так она устроена.