— Вижу подворотню, но не вижу в ней двери.
— В бедных кварталах такое часто бывает. Зато посмотри под крышу — видишь, там что-то поблескивает? Это око электронного следящего устройства.
— Нас можно видеть изнутри?
— Да, и каждое наше движение записывается на пленку.
— И кто же нам нужен в этом доме?
— Мацуяма-сан.
Они перешли на другую сторону улицы, стараясь не промочить ноги, а это было непросто, так как по мостовой несся бурливый поток, желтый от грязи и глины. <…>
На компаньонов нацелилось циклопье око радара и, видимо, осталось неудовлетворено осмотром, потому что из подворотни внезапно вылетели четыре свирепых барбоса, молчаливые, мрачные, бескомпромиссные. Мистер Смит взвизгнул и спрятался за Старика.
— Не советую превращаться в какого-нибудь внушительного зверя, — заметил Старик. — Эти собачки все равно не испугаются. Им вообще неведом страх.
— Что это за порода такая? — пролепетал мистер Смит, клацая зубами.
— Акиты. С четырьмя такими сторожами никакие запоры не нужны. Старик простер руку и сказал (разумеется, по-японски):
— Сидеть.
Псы послушно сели и впились белесыми глазищами в Старика в ожидании последующих приказаний.
— Неплохо, — признал Смит. — Однако собаки запросто могут и встать. Старик чуть опустил руку, повернул ладонь вниз.
— Лежать.
Акиты улеглись, но взгляд их оставался все таким же сосредоточенным.
— Может, пусть немножко поспят? — предложил мистер Смит. — А еще лучше, уснут надолго. Вечным сном, а?
Старик слегка зашевелил пальцами, словно играя гамму на невидимой клавиатуре.
— Придется повозиться. — Его голос зазвучал мечтательно, убаюкивающе. — Ой, как же вам хочется спать, — сообщил гипнотизер барбосам. — Вам приснятся косточки… много косточек…
Собаки вовсе не выглядели сонными и неотрывно смотрели на Старика.
— Я же говорю, придется повозиться.
— Можно внести предложение?
— Какое? — раздражился Старик, считая, что мистеру Смиту в его жалком состоянии можно было бы обойтись и без умничанья.
— Мне кажется, будет эффективнее, если ты поговоришь с ними не по-польски, а по-японски.
— Я заговорил по-польски? Старею. И Старик перешел на японский собачий:
— Вам очень хочется спать… Видеть сны о косточках… Внимательные глаза один за другим закрылись.
— Вам снится, что в дом пробрались чужие…
Акиты нервно задергали всеми шестнадцатью лапами.
— А вы их ка-ак цапнете за лодыжку…
Ощерились четыре клыкастые пасти, на мохнатых мордах выступила пена.
— Ну вот… а теперь можно спокойно спать… спать… Псы погрузились в глубокий сон.
— А они не проснутся до нашего возвращения?
— Не проснутся. Идем.
Когда на пороге появились двое незнакомцев, в доме началась настоящая паника — заметались какие-то уменьшенного размера женщины, по-средневековому закланялись, бормоча извинения, суетливые молодые люди.
— Мацуяма-сан? — обронил мистер Смит с высокомерием самурая, принесшего вызов на дуэль.
Челядь расступилась, словно воды морские, и пропустила компаньонов внутрь. Комнат в доме оказалось на удивление много, причем все были похожи друг на друга: голые стены, низкие столики, кое-где — свернутые одеяла.
В самой дальней из комнат обнаружился старичок, сидевший на диковинном сиденье — большой подушке с плетеной спинкой. Старичок был совсем древний, его усохшее, морщинистое личико разительно контрастировало с массивным, лысым черепом, где кожа напоминала гладкую поверхность барабана. Такая неравномерность натяжения кожного покрова, очевидно, доставляла Мацуяме-сан известные трудности: рот его был перманентно полуоткрыт, в уголке поблескивала слюна. Когда приходилось говорить, старичок произносил слова медленно и неуверенно, с натужным причмокиванием. Глаза (впрочем, обычно зажмуренные) были неопределенно-глиняного цвета и казались двумя узенькими шрамами. Несколько седых волосков обрамляли лысину сиротливыми травинками на берегу пруда.
— Мацуяма-сан? — вновь произнес мистер Смит. Едва заметный кивок.
Мистер Смит опустился на корточки и жестом предложил Старику сделать то же самое, однако тот предпочел сесть на пол.
— Мы — друзья. Приехали издалека, — громко сообщил мистер Смит, резонно предположив, что старичок глух как пень.
Мацуяма-сан поднял узловатый палец, что означало: сейчас буду говорить, а вы уж решайте сами, слушать меня или нет. С иностранцами старичок говорил по-английски, с собаками и слугами — по-японски.
— Я видел, как вы обошлись с моими акитами.
— Видели? Каким же образом? — прокричал мистер Смит.
Высохший палец ткнул в какую-то кнопку на обширном пульте, и одна из бамбуковых стен уползла в потолок, обнажив целую когорту телевизоров — их тут было по меньшей мере штук сорок, и каждый показывал какой-нибудь завод или цех. На самом крайнем экране светилась знакомая подворотня с мирно спящими собаками.
— Сильный препарат.
— Это не препарат, — ответил мистер Смит, — а самое настоящее чудо Господа Бога.
Мацуяму-сан эти слова несказанно развеселили, и он затрясся в беззвучном смехе.
— Что тут смешного?
— Бог.
Старик принял вид оскорбленного достоинства, а хозяин дома непостижимым образом внезапно перешел от веселости к ярости. Он злобно ткнул пальцем в другую кнопку — в комнату, низко кланяясь, вошел молодой человек в кимоно. Мацуяма-сан показал ему три пальца, потом еще два.
— Тридцать второй экран, — шепотом повторил секретарь и издал неповторимо японский звук, выражавший гипертрофированное неодобрение и более всего похожий на приглушенное гудение тромбона в нижнем регистре.
— Что случилось? — поинтересовался мистер Смит.
Молодой человек посмотрел на Мацуяму-сан — можно ли ответить. Разрешение было дано — таким микроскопическим кивком, что заметить его мог только человек привычный.
— На заводе номер тридцать два, в префектуре Яматори, где компания производит турбины для подводных лодок и электронные синтезаторы, две минуты назад закончился обеденный перерыв, а кое-кто из служащих до сих пор смеется.
Секретарь взял телефонную трубку и нажал две кнопочки — очевидно, линия была прямой. Произнеся несколько отрывистых, сердитых фраз, молодой человек вновь устремил взгляд на экран номер тридцать два. Работницы расходились по рабочим местам. Мацуяма-сан повернул рычажок, чтобы включить звук. Появился начальник, выкликнул по бумажке два имени и принялся отчитывать виновниц, которые замерли на месте, низко кланяясь и чуть не плача. Все это было похоже на сцену наказания в каком-то зловещем детском саду.
— Что происходит? — спросил любопытный мистер Смит.
— Сотрудниц клавишного сектора синтезаторного цеха наказывают за смех после окончания перерыва.
— И какое наказание?
— Штраф. Половина недельной зарплаты. Если повторится еще раз, будут уволены. А если будут уволены, то не смогут найти работы ни в одной солидной японской компании в течение пяти лет. Такое соглашение подписали крупнейшие корпорации по инициативе господина Мацуямы, который владеет крупнейшей из крупнейших корпораций.
— Такая страшная кара за хихиканье после окончания перерыва?
— И за хихиканье до начала перерыва тоже.
— Ну, а во время перерыва хихикать можно?
— На то он и перерыв, чтобы отхихикаться.
— Тяжело, наверно, приходится неисправимым хохотушкам. Этого замечания Мацуяма-сан, судя по всему, не понял и решил не полагаться на клеврета — внести собственную лепту в разъяснение:
— Мацуяма-сан дает работу двум миллионам человек, — сказал он о себе в третьем лице и показал два пальца.
— Не может быть! — ахнул Старик.
— Так вы — Бог?
— Бог.
Японец игриво хмыкнул и поднял палец.
— А меня зовут Смит! — крикнул мистер Смит.
— Американец, — констатировал Мацуяма-сан.
— С чего вы взяли?
— Бог тоже американец. Старик и мистер Смит переглянулись.
Трудно было понять: то ли Мацуяма-сан в полном маразме, то ли имеет склонность к иронии.
— А кто Бог, если не американец? — на пределе доступной в его возрасте веселости сказал японец. — Разве Америка — не любимая страна Бога?