— Чтобы как Америка, да?
— Америка!.. — отец смеется и треплет его волосы. — Что ж, мечтать можно и дальше. Но и у нас будет множество своих автомобилей. И самолеты тоже будут строить в России, и летать они станут по всему свету.
Никогда еще он не разговаривал так с Адрианом. Как будто Адриан тоже взрослый.
— Папа, — вдруг спросил Адриан, — а драгоценности, которые есть в республике, они идут на строительство.
— Какие драгоценности?
— Ну, золото и драгоценности всякие.
— Конечно. На драгоценности мы покупаем за границей машины.
— А на картины можно покупать машины?
— На какие картины?
— На самые знаменитые. На Рембрандта, например?
— Наверное… Картины Рембрандта стоят много золота.
— За одну можно купить машину?
— Может быть, и небольшой завод.
— Вот здорово, а!
— Правда, я что-то не видел, чтобы у нас музейные картины продавали. А ты это к чему?
— Так просто, — вздохнул Адриан. Даже отцу он не может выдать тайны.
Хотя магазин у Каценеленбогена был небольшой, но придешь, и глаза разбегаются. Тут и карандаши всех цветов, и бумага — и гладкая, и гофрированная. Попахивают лаком новенькие школьные счеты, букетиком торчат из бокала кисточки разной толщины. В этом магазинчике отец обыкновенно раскошеливался, и Адриан домой возвращался с рулоном бумаги или еще с чем-нибудь — рисуй, сколько хочешь…
Покупателей в магазине не оказалось. Седоватый человек в очках, с мягким и тихим голосом — сам хозяин — встретил Адриана с отцом.
— А-а, здравствуйте, — закивал Каценеленбоген. — С приездом вас. Давно не бывали…
Пока они здоровались и отец объяснял, что приехал не надолго и собирается отсюда перебираться со всей семьей, Адриан, как мог, осторожно, но настойчиво намекал, что у него кончились все краски.
— Есть у вас краски? — спросил отец.
— Немного еще осталось.
Владелец магазина положил на прилавок черную жестяную коробочку.
— Очень хорошая акварель. Немецкая, — Каценеленбоген вздохнул. — С товаром для частной торговли сейчас очень трудно. Думаю покончить со всей этой историей. Меня зовут заведующим в кооперацию. Вот распродам остатки и закроюсь.
Беседа еще продолжалась, когда отворилась дверь и в магазин, приподнимая на ходу шляпу, закатился Ян Савельевич Сожич.
— О, и ты тут? — словно обрадовавшись Адриану, проговорил он.
Каценеленбоген объяснил Сожичу, что Адриан пришел не один и познакомил отца с Яном Савельевичем. И без этого говорливый, Сожич оживился и принялся расспрашивать о Москве, о том, как там сейчас живут и не ожидаются ли какие-нибудь сенсационные новости. Каценеленбоген совсем замолк, а Сожич тараторил без умолку. Пора было идти. Отец сделал знак Адриану. Но и Сожич тут же торопливо распрощался с Каценеленбогеном — было непонятно, зачем он и приходил — и устремился за ними. На улице Ян Савельевич стал торопливо объяснять, что он давно знает Адриана, что тот дружит с его племянником Ромой и что он — Ян Савельевич — был бы очень рад поближе познакомиться со всей семьей.
Тут же он принялся уговаривать отца зайти к нему — ну, хотя бы на минутку — он так хочет показать ему сад и дом.
— Знаете, тут так редко встретишь интеллигентного человека… Я слышал — вы много ездите. Так интересно послушать, — продолжал Сожич.
Отец было сказал, что зайдет как-нибудь в другой раз, но Ян Савельевич настаивал:
— К чему откладывать? Час еще ранний. Посидим немного у меня. И дети будут рады.
Он тут же окликнул проезжавшего мимо извозчика и вежливо пригласил их обоих садиться в пролетку.
Отказаться было уже трудно, и они поехали. Надо сказать, что Адриан ничего не имел против предложения Сожича. Во-первых, приятно было ехать по улице Революции и поглядывать на мальчишек, которые идут пешком и завидуют тебе, а во-вторых, случай помогал лишний раз без всяких подозрений со стороны Ромчика побывать в доме Сожича.
Слезли с извозчика, и Ян Савельевич заспешил растворить перед ними калитку. С крыльца неторопливо сбежал Альберт.
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, не тронет…
На крыльце появился Ромчик.
— Вот и племянник… Может быть, вы его уже видели… Это папа твоего товарища, Рома…
Ромчик сложил руки по швам и, как механический болванчик, наклонил голову. Так его учили здороваться со старшими.
— У вас, наверно, найдутся свои дела, — обратился Ян Савельевич к мальчикам и заулыбался, приглашая отца в дом. — Прошу вас. Прошу…
В столовой их встретила Ромкина мама — высокая, худощавая женщина с черными, как у Ромки, глазами.