Жизнерадостный санитар в замызганой полевой шляпе опускается рядом со мною на колени и вытаскивает шприц-тюбик с морфием. Санитар шлепает меня по согнутой в локте руке, отыскивая вену. Пытается вколоть морфий. Но рука его дрожит так сильно, что он не может ввести иглу. Я удерживаю его руку своей, пока он делает укол. Я говорю: «Отмените вызов. По-моему, у меня просто хрен встал да по лбу стукнул».
Коротышка-санитар смеется.
Пока я постепенно превращаюсь в белую резиновую куклу, санитар накладывает временные перевязки на мои раны. Мне это кажется несколько странным.
Кто-то говорит: «Эл-Ти, Минный Магнит опять под санитара косит». Этот же голос отгоняет от меня Минного Магнита и произносит: «Блядь! Пшел от него, придурок».
Раздается еще один голос:
— Минный Магнит, настоящим перевожу тебя в военную полицию.
— Есть, Эл-Ти.
— Берешь себя под арест, придурок, херачишь вон к той маленькой хижине и помогаешь готовить чайкомское добро к подрыву.
— Есть, Эл-Ти.
Здоровенный чернокожий санитар с добродушной улыбкой похлопывает меня по плечу и говорит: «Все ништяк, мужик. Ты живой и невредимый. Херово было в плену у этих Чарли Конгов, но теперь ты у праведных американских пацанов. Мы пришли тебе помочь. Истопали весь этот РБД, пока тебя не нашли. Сейчас птички прилетят. Улетишь из этой деревни на "метелке" — гук не успеет рисом серануть».
Чей-то голос произносит: «Резче, народ».
Лейтенант с голой головой склоняется ко мне и глядит мне в лицо. Пухленький чувачок, из тех шпал, что жопу рвут, чтобы две получить. Волосы у него рыжие, подстрижены коротко и ровно. Лейтенант говорит: «Это он?»
— Да блин, Эл-Ти, — говорит чернокожий санитар. — Кажись, он и есть!
Разрозненный огонь из стрелкового оружия вспыхивает где-то далеко отсюда. Должно быть, командир Бе Дан с бойцами ударили по блокирующей группе.
Я кашляю. Выплевываю блевотину. Гляжу на нее, чтоб убедиться, что это всего лишь блевотина — не что-нибудь похуже.
Ко мне склоняется лицо армейского лейтенанта — белый пузырь в веснушках, солнце заслоняет. «Крепись, солдат. Не парься ты из-за всякой херни. Мы за тебя этим гукам вломим. Откат — п…ц всему. Только не нервничай». Похлопывает меня по руке. «Ради тебя вся эта каша заварена».
Должно быть, я гляжу на армейского лейтенанта как-то странно, потому что он говорит: «"Берд Дог" пролетал, заметили тебя на рисовом чеке: "круглоглазый под нами". Приказ получили: вывезти своих. Потом всех поубивать, а Бог пусть после сортирует».
— Сэр?
— Что?
— Никакой я на хер не солдат.
Лицо лейтенанта не меняет выражения.
— Что? Что ты сказал?
— Я те на хер не рыготина армейская. Я боец морской пехоты США. В отставке.
Я крякаю, прочищая горло. «Дэвис, Джеймс Т., рядовой, категория Е-1, личный номер 2306777». Я делаю глубокий вдох и говорю по-вьетнамски: «До ме хоа чань». Затем по-английски: «Я не сдаюсь. Иди ты на хер».
Мимо проходит хряк с отрезанной головой, привязанной за волосы к стволу его М16. Одна из близняшек Фуонг.
Лейтенант глядит на меня не меняя выражения лица. Говорит чернокожему санитару: «Тащи его в "метелку", Док».
Объявляется радист. На радисте большая мягкая соломенная шляпа. Он говорит: «Эл-Ти, ганшипов надо? Тут еще сержант-майор срочно вызывает. Говорит, третий взвод взбунтовался».
Продолжая глядеть на меня, лейтенант говорит: «Отставить ганшипы. Есть сержант-майор». Он неожиданно отворачивается и кричит: «Собери вон те припасы, солдат. Капрал, где сводка потерь по личному составу? Доставь счет убитых по азиатам. И пошли своих людей, чтобы проверили вон те строения противника, потом их подорвете».
Лейтенант уходит, говорит кому-то на ходу: «Так точно. Оружие вон там складывайте».
Солдаты вытаскивают из тоннелей грязное оружие и военное снаряжение. Сердитый хряк с багровым лицом бешено тычет штыком в бамбуковую флягу, довольно хрюкая после каждого злобного выпада.
Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка, который вздымают в воздух струи от лопастей прибывающих медэваков.
Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм. Я остаюсь лежать голышом, но мне разрешают оставить при себе затрепанный старый «стетсон».
Мы ранены, и потому невидимы. Солдаты, поджигающие деревню факелами из бамбука и соломы, глядят прямо сквозь нас, будто мы уже духи бесплотные. Ты больше не участвуешь в происходящем. Ты будто бы лишний. Ты размышляешь — а теперь что? Задаешь себе вопрос: куда теперь, а больно будет? Не нравятся тебе нездоровые люди, и не хочется, чтоб оставили тебя с чужаками.