ДИКОЕ МЯСО
История — это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться.
Лишь мертвым дано узреть войну до конца.
В белой палате для лежачих каталы играют в баскетбол.
Мужчины, не так давно перенесшие ампутацию, играют в баскетбол, учатся управлять новенькими блестящими креслами-каталками. Научишься играть в баскетбол, сидя в каталке — сможешь делать почти все прочее. Кроме как ходить.
Стоишь, пялясь через стеклянную дверь на энергичных ампутированных, а медсестры дотягиваются до тебя из беззвездных пустот. Доктора и сестры зовут ампутированных «ампами» или «ампушками». Сами ампутированные, что вроде как поближе к реальности, халявы не признают и предпочитают называть себя калеками.
Калеки — это куски людей с подключенными к ним мозгами; по странному стечению обстоятельств они до сих пор живы, это безоружные мужчины, которые ушли когда-то на войну и вошли в контакт с вражеским взрывным устройством, им так не повезло: убило лишь наполовину. Если страдания и впрямь облагораживают душу, то война во Вьетнаме облагородила калек дальше некуда.
Крутые медсестры заставляют вернуться в собственную палату и улечься на шикарную чистую шконку. Шконка такая мягкая, что лежать на ней неудобно, после года спанья на тростниковой циновке в углу хижины Дровосека во вьетнамской деревне Хоабинь. Три месяца провалялся на этой шконке, в положении для стрельбы лежа, застыв по стойке «смирно», как примерный морпех — овощ, дожидающийся своей очереди быть опущенным в рагу.
Справа по борту сексуальная медсестра протирает губкой Морпчелу, парализованного по рукам и ногам. Морпчела выложен напоказ в чистой голубой пижаме как манекен из одежного магазина. Медсестра с губкой — лейтенант (мл.) Одри Браун. Все в палате, у кого остались ноги, мечтают ей запердолить, а у кого остались руки — замацать.
Действие укола дарвона, впрыснутого в парализованного по рукам и ногам Морпчелу, кончается. У него уже начинает болеть нос, потому что в нос ему до отказа напихали пластмассовых трубок. Челюсть стянута проволокой. И о боли своей он может поведать лишь глазами. Медсестры реально строго за ним следят, потому что веселиться ему не с чего, и они считают, что он может попытаться сам себя убить, откусив язык и его проглотив.
Госпиталь ВМС «Йокосука», что возле Йокогамы на берегу Токийского залива в Японии, провонял спиртом. Спишь, опуская голову на подушку, надутую черным воздухом, накачанную болеутолителями. На завтрак дают глюкозу, а ты представляешь себе, что ешь яичницу.
Пока питаешься через дырку в руке, дергаешь пальцами на руках и ногах, проверяя, не отхватил ли ночью руки и ноги какой-нибудь хирург-салага. Понимаешь, что тебе повезло, и ты избежал резкого хирургического удара противопехотной мины, снаряда или мины-ловушки, и возни с протезом, окрашенным под цвет кожи, но ты дико беспокоишься по поводу непредвиденных запоздалых осложнений, что могут иметь отношение к твоим конечностям. После войны всегда появляется куча народу, что бродят повсюду без ног, и ты отлично понимаешь, что многочисленным ампутированным не светят приглашения вливаться в поколение «Пепси».
Однажды ночью у одного снайпера-разведчика прорвалась венозная вставка, и ему отрезали ногу. Он запихал планки своих боевых наград в карамельки и проглотил, запив квартой водки. А потом стал про себя распевать пьяные песни. Когда булавки на планках взрезали ему желудок, он умер от потери крови.
Есть здесь такие, которым мы желаем никогда не поправиться. Когда такой умирает, мы тайком проносим в палату пиво и устраиваем праздник.
Когда валяешься в состоянии овоща, времени для раздумий навалом, и пользы от этого мало. Зачем ты пошел на войну? Люди пытаются разобраться в этом с тех времен, когда Гитлер был ефрейтором. Ты был юн, а молодежь любит путешествовать. А сейчас ты резко постарел, и просто хочешь домой.
Стены послеоперационной палаты окрашены в бледно-желтый цвет. Пижама — небесно-голубая. Спруты-херпроверки в халатах цвета зеленого горошка и смешных зеленых шапочках для душа патрулируют по палате вдоль шестидесяти коек, глядят на планшеты через толстые очки и, останавливаясь, обсуждают тебя так, будто тебя здесь нет совсем. Заговоришь с ними — они глядят на тебя как на стул, который ни с того ни с сего вдруг запел «Мун ривер».