Коммандер глядит на меня с открытым ртом, вспотевшая верхняя губа почти незаметно подрагивает.
Я складываю из диплома бумажный самолетик. «От войны становишься нервным, но в то же время война предоставляет много возможностей для терапевтических действий». Запускаю бумажный самолетик через всю комнату. Бумажный самолетик заходит на посадку на стол коммандера и врезается в приз за второе место в регате яхт-клуба «Кейп-Код».
Коммандер скрежещет зубами и говорит: «Вы стали предателем в военное время». Он с силой шлепает ладонью по столу. «С параноидальными психотическими тенденциями».
Я говорю: «Я не предатель в военное время. Конгресс войны не объявлял. Войны нет. Это всего лишь Президент Империи мускулами играет. Вот чего я в крысах не люблю — это то, что вы любите подчиняться правилам, а не следовать логическому мышлению. Я отрекаюсь от права быть гражданином мира идиотов. Твое невежество прочней брони. И невежество это — добровольное, невежество, которое ты сам избрал и развил. Не спорю, не один человек меня уже обвинял в том, что мое отношение к миру нехорошее. Но не волнуйся, гребаная ты крыса, служака, ты в безопасности, крысы всегда берут верх, рано или поздно. Никто не любит тех, кто говорит то, что думает. В стране мутантов честные слова — смертельный яд, и человек, говорящий то, что думает, подлежит повешению».
— Слушай, рядовой, у тебя клинический случай.
Я смеюсь. «Вас понял, все в молоко бью, а пытаюсь вслепую попасть в здравый смысл. Был ли безумен полковник Тиббетс, когда сбросил бомбу на Хиросиму и обратил в пар сто тысяч людей? Нет, док, я лишь наполовину безумен. Уж если я выжил — а я не уверен, что выжил — так это только потому, что у меня хватило ума спятить лишь наполовину».
Коммандер Брайент неожиданным рывком открывает ящик стола и извлекает картонную папку. «Ах, вот как? Ну-ка, умник, глянь на эти фотографии и расскажи мне, что видишь».
Первая дюжина снимков — мертвые морпехи, сфотографированные на месте своей гибели во Вьетнаме.
Я говорю: «Можно, я себе возьму?»
— Конечно. А зачем?
— Хочу гражданским в Мире показать. Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. — Кладу снимки в набедренный карман повседневных брюк.
Коммандер Брайент открывает другой ящик стола и достает коричневую папку. Он вытаскивает стопку глянцевых снимков восемь-на-десять и бросает их передо мной на стол.
Я перебираю фотографии. Освещение слабое. Фотографии явно сделаны в морге. Покойник на столе. Покойник — мой отец. «Твоя мать успела снова выйти замуж».
Коммандер Брайент говорит: «Да. Ты его убил. Именно так. Ты его убил. Он сам себя убил. Он умер от стыда».
Я говорю: «Нет. Отец в меня верит».
Коммандер Брайент изумлен. «И это все, что можешь сказать? Валяй, выслушаем твои хитрожопые соображения по поводу этих фотографий».
Я засовываю фотографии обратно в коричневую папку и бросаю папку на стол.
— Пленных не брать, — говорю. — И сам не попадайся.
Проведав Шпалу, Морпчелу, парализованного по рукам и ногам, и Хрустящую Зверушку-танкиста в палате для выздоравливающих, направляюсь в казарму временного состава и вижу, как госпитальные санитары стоят группкой, курят сигареты и наблюдают за морпехом-хряком, который получил «Почетную медаль Конгресса» за Контьен. У хряка пластмассовая нога, окрашенная под цвет кожи. Он в говеном наряде, собирает окурки.
Спруты-санитары ржут, курят сигареты и еле слышно отпускают замечания, и все они от души наслаждаются необъяснимой, нутряной ядовитой ненавистью, которую люди, сумевшие протащиться на войне, где стреляют, испытывают порой по отношению к тем, кому повезло меньше, и кому пришлось столкнуться в бою с самим собой, и кто остался в живых.
Подобно ни разу не рожавшей женщине, мужчина, который не глядел смерти в лицо и не нес смерти другим, всю свою жизнь будет ощущать некоторую неполноценность. Ветеранов, побывавших в боях, совершенно озадачивает и обескураживает поведение незнакомых им людей, которые затевают драки с ветеранами в барах, дабы доказать свою крутизну. Мачо на гражданке завидуют ветеранам — тому, что сами ветераны, или хотя бы некоторые из них, с преогромным удовольствием отдали бы другим или просто выбросили — дурные воспоминания, например, или ногу пластмассовую.
Для солдата война начинается, проходит и кончается. Но не бывавшие в боях беспрестанно ищут, чем бы войну заменить, и приписывают войне тот эзотерический блеск, который всегда присущ непостижимым вещам. Это как говорить с такой породой людей, у которых высочайшее в жизни разочарование состоит в том, что они никогда не смогут стать одними из тех, кто спасся с тонущего «Титаника», никогда не станут одними из избранников судьбы, кто может гордо заявить, что сжег напрочь руки во время крушения «Гинденбурга».