Донлон и девушка-хиппи отвозят меня к себе домой и укладывают в постель.
За завтраком проводить встречу старых друзей особо некогда.
— Добро пожаловать домой, братан, — говорит Донлон. Он обнимает меня. Он побледнел и потолстел. — Джокер, это моя жена Мэрфи.
— Привет, Мэрфи, — говорю я.
На Мэрфи джинсы и кожаный жилет, под которым ничего нет. Спереди на жилете два желтых солнца и зигзаги из желтых линий. У Мэрфи очень большие груди, и время от времени можно увидеть коричневый полумесяц соска. Красоткой ее не назовешь, но она очень домашняя, очень милая. Она ничего не говорит. Не улыбается. Подходит ко мне, обнимает, целует в щеку.
— Пойдем, Мэрфи, — говорит Донлон. — Опаздываем.
Донлон оборачивает вокруг бицепса и фиксирует булавкой белую повязку с красно-синим пацификом. Мэрфи надевает повязку с надписью «МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ».
— Располагайся как дома, Джокер, — говорит Донлон. — Мы вечером вернемся, может, припозднимся.
— А куда вы?
— В Уэствуд, к Федеральному Зданию. На акцию протеста, ВВПВ организует.
— Кто?
— ВВПВ, «Вьетнамские ветераны против войны».
— Я с вами пойду.
Донлон говорит: «Там ведь и до драки может дойти».
Я смеюсь: «Куда вы, туда и я».
Мэрфи уходит в спальню и возвращается с рабочей рубашкой, какие носят лесорубы, и парой линялых джинсов. «Можешь эти надеть».
Я говорю: «Не надо, хоть и спасибо, Мэрфи. Я в форме пойду. Я горжусь тем, что я морпех».
Донлон смеется: «Служака!»
Пожимаю плечами: «Морпех — всегда морпех».
Пока мы катим в Уэствуд в оранжевом «Фольксвагене-жуке» Донлона, он рассказывает: «Мы типа ждали, что ты заедешь. Видели твою фотографию в "Лос-Анджелес таймс". Там писали, что Мудня засувенирила тебе "Серебряную звезду" за то, что ты был образцовым и примерным военнопленным. Все наши были рады узнать, что ты в плену оказался. В Зеленой Машине тебя занесли в без вести пропавшие, но мы-то все знаем, что это значит. Мы-то прикидывали, что замуровали тебя гуки в тоннеле где-нибудь к северу от зоны».
— Да уж, милое зрелище.
Мэрфи говорит: «Плохо было в плену?»
— Нет, не так уж плохо.
Донлон говорит, ухмыляясь: «Ну и как, с Бледным Блупером удалось лично повстречаться?»
Я отвечаю: «А правда, у плюшевого медведя вата внутри? А правда, Супермен летает в кальсонах?»
Донлон отвечает: «Херня какая».
Я говорю: «Нет. Докладываю обстановку: мы с Бледным Блупером закорефанились. Мы вместе зависали во вьетконговском клубе для рядового и сержантского состава».
Донлон смеется: «Именно так».
Пока добираемся до Федерального Здания, Донлон успевает рассказать мне все последние новости. Донлон изучает политологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Скотомудила жив; он сбежал из вьетконговского концлагеря в Лаосе. Он до сих пор в Мудне, служакой заделался, служит сейчас в Кэмп-Пендлтоне.
Статтен живет в Нью-Джерси, у него ребенок с «заячьей губой».
Гром — коп в полицейском управлении Лос-Анджелеса, он там знаменитый снайпер в спенцазе.
Дрочила умер от рака толстой кишки в возрасте двадцати двух лет.
Папа Д. А. — алкоголик, подался в наемники, сейчас в Силусских скаутах где-то в Африке.
Боб Данлоп вступил в клуб «рак месяца» и помирает сейчас от рака ротовой полости.
Деревенщина Хэррис выстрелил однажды себе в голову, но выжил. Когда его спрашивают, не служил ли он во Вьетнаме — отрицает, что он ветеран Вьетнамской войны.
Федеральное Здание — такое огромное, что подавляет собою весь Уэствуд, шикарную кучку бутиков, примостившихся напротив студенческого городка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Федеральное Здание возвышается над обширным ветеранским кладбищем, которое простирается настолько, насколько видно глазу, и похоже на Памятник Неизвестному ветерану.
На газоне перед входом вдоль бульвара Уилшир тысячи людей стоят под солнцем. Повсюду видны флаги и плакаты. Симпатичная малолетка стоит в футболке с надписью: «К черту честь нации — снова нас не поиметь». Замечаю женщину средних лет с плакатом, на котором написано от руки: «Мой сын погиб, чтоб Никсон мог гордиться».
Донлон паркует машину за десять кварталов от места, мы возвращаемся туда пешком и присоединяемся к народу. Выслушиваем кучу пламенных речей. Один из ветеранов говорит: «Во Вьетнаме не извиняются». Другой: «Вьетнам — как осколок, застрявший у меня в голове».
Донлон подходит к микрофону и говорит: «Прошу всех стукачей из ФБР поднять руки».