Ни одна рука не поднимается, но все начинают оглядываться на соседей.
Один из парней за спиной Донлона поднимает руку. На голове его повязана красная бандана. Он говорит: «Я сознаюсь!»
Всеобщий смех.
Донлон говорит: «Народ! Это же Король». Говорит Королю: «Ваше Величество, опусти-ка свою бестолковую королевскую задницу на табуретку». Король изображает рукой дворцовые церемониальные движения и отходит назад.
Донлон продолжает: «Ладно, а сейчас я попрошу всех, кто думает, что один из стоящих рядом субчиков — стукач от ФБР, поднять руку».
Все озираются, смеются, и все руки вздымаются вверх.
Донлон выполняет «кругом!» и обращается к Федеральному Зданию. «Йоу, Джей Эдгар. Как делишки?» Потом, уже к людям: «ФБР — высочайшее достижение государственного аппарата. Они спецы по телефонам с пушками в карманах».
Зрители смеются и аплодируют.
У большинства мужчин в толпе — неухоженные бороды, на них хипповские бусы, пацифики и элементы военной одежды — заплесневевшие тропические панамы, линялые повседневные куртки, усыпанные нашивками подразделений и значками, представляющими все рода войск.
Донлон дотягивается до меня рукой и подтаскивает к микрофону. «Это Джокер, один из братанов, только что из Нама. Валяй, Джокер, отмочи какой-нибудь прикол».
Я гляжу на зрителей и думаю, о чем же стоит поведать людям, которые собрались вместе для борьбы со своей собственной войной. Когда толпа затихает, и я обретаю уверенность в себе, я говорю: «Против штыков с песнями не попрешь».
Чей-то голос сердито спрашивает: «О чем это ты?»
— Ага, — поддерживают другие.
Я говорю: «Я о том, что вы здесь — душевный, славный народ, но вы сами себя дурите, полагая, что лозунги на упаковках от жвачки остановят войну во Вьетнаме».
Среди слушателей раздается недовольное ворчание, слышны неодобрительные свистки, люди поближе придвигаются к помосту.
Король выпрыгивает вперед и говорит: «Он прав! За оружие! За оружие!» На лице у него свирепое выражение. «Долой свиней!»
Донлон отпихивает Короля обратно, обращается одновременно и ко мне, и к толпе: «Джокер, "Вьетнамские ветераны против войны" строго соблюдают принцип ненасильственных действий. Мы ни с кем не будем драться. Даже с самим Никсоном, лучшим в мире производителем черепов в Сан-Клементе». Он пошлепывает себя по нарукавной повязке. «Я уполномоченный по миру. Это означает, что моя задача — делать так, чтобы все наши сопротивлялись аресту исключительно посредством пассивного сопротивления, и никак не иначе».
Я говорю Донлону и толпе: «Желаю удачи».
Никто не успевает произнести ни слова, как слева по борту возникает внезапная суматоха. Мы все поворачиваем головы туда и видим длинную двойную цепь самых что ни на есть здоровенных в мире полицейских, которые надвигаются, упрятав лица под затемненными плексигласовыми забралами. Полицейские имеют при себе длинные утяжеленные ореховые дубинки. Форма у них такая синяя, что сами они будто черные. Они наступают, серебряные жетоны сверкают на солнце как осколки горящего металла.
Черные линии смыкаются и начинают молотить дубинками по краю толпы, атакуют без предупреждения и без пощады. Прежде чем мы успеваем как-то отреагировать, все приходит в хаос, когда справа по борту свечкой забрасываются в толпу контейнеры со слезоточивым газом, а за ними следует вторая двойная цепь копов — блокирующее подразделение.
Задыхаясь от слезоточивого газа, люди бегут куда попало, пытаются вырваться.
Я замечаю, как Мэрфи лихорадочно раздает влажные кухонные полотенца, чтобы люди могли использовать их как примитивные противогазы.
В толпе демонстрантов то там, то сям нестройно запевают «Нас не запугать», а тем временем отделения тактического назначения в белых касках и синих бронежилетах проталкиваются через демонстрантов, молотя дубинками по всем вокруг. Некоторые из ветеранов выходят из себя и начинают замахиваться на копов кулаками, а уполномоченные по миру тем временем пытаются их удержать.
Король подхватывает один из продолговатых серых контейнеров со слезоточивым газом и швыряет его обратно в полицейских. Дымящийся контейнер попадает копу в коленную чашечку, и тот падает. Это приводит полицейских в еще большую ярость.
Я вижу, как Донлон и несколько других уполномоченных по миру упрашивают полицейских проявить милосердие. Полицейские не обращают внимания на уполномоченных по миру и бьют их утяжеленными дубинками.
Я пробираюсь к Донлону и слышу, как сержант полиции отдает приказ: «Мудохать всех волосатиков, кто еще шевелится».