Копы сосредотачивают внимание на пятнадцатилетней девчушке. На девчонке — мальчиковый свитер. Свитер золотистого цвета, и на нем черная буква — знак школьной спортивной команды. Один из копов заходит сзади и берет ее в захват, прижимая горло утяжеленной дубинкой, душит ее дубинкой, надавливая плашмя на горло. Язык вылезает изо рта. Она задыхается.
Домохозяйка средних лет с плакатом «Мой сын погиб, чтоб Никсон мог гордиться» тянет копа за руку, но он стряхивает ее с себя. Коп говорит: «Отвяжись, сука. Сейчас и до тебя доберемся».
Домохозяйка бьет копа картонным плакатом. Коп отпускает девчонку в свитере школьной команды, и она без сознания валится на землю. Потом поворачивается и бьет домохозяйку по лицу утяжеленной дубинкой.
Копы добираются до микрофона, где двадцать вьетнамских ветеранов-инвалидов в креслах-каталках сбились в кучку. Копы вышвыривают увечных и безногих ветеранов из кресел на землю, те пытаются уползти, а копы бьют их утяжеленными дубинками.
Я вижу, как Донлон пытается стать на защиту катал, и следую прямо за ним, любого готов убить. Донлон пытается уговорить полицейских, убедить их, пытается их успокоить. Но копы прислуживаются к голосу разума не более, чем коричневорубашечники в нацистской Германии. Когда Донлон говорит копам, что увечные — это раненые ветераны, копы звереют еще больше.
Один из копов поворачивается и бьет Донлону утяжеленной дубинкой по лицу. Донлон падает.
Полицейский, ударивший Донлона, отворачивается от него и возвращается к избиению катал. Те из катал, у кого есть руки, поднимают их над собой, блокируя удары.
Я пробираюсь к Донлону, и в это время один из копов, участвующий в зверской драке, роняет каску. Я подбираю каску, похожую на головной убор гладиатора-марсианина.
Я нападаю на того копа, что ударил Донлона. Когда он переводит глаза на меня, я уже швыряю каску, и каска бьет в плексигласовое забрало копа, и забрало трескается, и нос у копа ломается, и кровь разбрызгивается по плексигласу изнутри, и он уже ничего не видит. Пока коп снимает свою каску, я беру его за горло в захват и упираю коленку в поясницу.
Я говорю: «Бросай дубинку, а то хребет сломаю».
Кто-то с силой бьет меня утяжеленной дубинкой по почкам, очень больно, и я падаю.
Пока полицейские надевают на меня наручники, я лежу распластанный на палубе. Донлон лежит рядом, он без сознания.
Один из копов подходит к Донлону и говорит: «Мы тоже вьетнамские ветераны, мудило». Коп плюет Донлону в лицо.
Другой коп говорит: «А ведь этот парень без глаза останется».
Тот, который плевал, говорит: «Ага. Сначала живешь в трудах тяжких, потом подыхаешь». Оба смеются.
Нас вместе с сотней других военнопленных согнали в кучу. Для свиней мы больше не люди. Мы больше не граждане Америки. Мы теперь вьетконговцы. Мы — противник. Мы — лохи из Москвы. Мы — круглоглазые беспаспортные гуки.
Кроме того парня, которого прозвали Королем. Король машет перед копами удостоверением ФБР, и они его отпускают.
Белокурый коп подходит ко мне, разглядывает с головы до пят. Ворчливый, лыбящийся засранец. «Глянь-ка. Вот так-так, — говорит он, и еще два копа подходят на меня полюбоваться. Блондинчик постукивает мне по груди утяжеленной дубинкой. «Глянь-ка на этот иконостас. Три "Пурпурных сердца". А сержантских нашивок нет».
Блондинчик приближает свое лицо к моему и говорит: «Мне из-за тебя стыдно, что я вьетнамский ветеран».
Я отвечаю: «А мне из-за тебя стыдно, что я человек».
Белокурый коп пошлепывает утяжеленной дубинкой по ладони, обтянутой перчаткой. «Да, назревает, похоже, очередное сопротивление аресту».
И вдруг какой-то коп, не снимая каски и не поднимая забрала, протискивается мимо трех этих копов и говорит: «Этого я забираю».
Коп в каске утаскивает меня прочь и грубо зашвыривает на заднее сиденье черно-белой патрульной машины с автоматами по продаже жвачки на крыше, которые выстроены в ряд и мигают синим цветом. Изнутри машина пахнет рвотой, виски и дешевым одеколоном.
Когда патрульная машина трогается с места, белокурый коп с приятелями машут на прощанье и многозначительно посмеиваются. Я чувствую себя лицом, подозреваемым в причастности к Вьетконгу, которого по-дружески пригласили прокатиться на чоппере.
Я смотрю через железную перегородку на копа, который снимает каску и с широкой улыбкой поворачивается ко мне.
Гром смеется. «Джокер, засранец этакий. Откуда ты, на хер, взялся? Мы тут думали — тебя Бледный Блупер похерил к херам в Кхесани, за день до того, как мы слиняли. С тобой не соскучишься. Фокусник ты, на хер».