Снайпер смеется над нами.
Мы пытаемся вычислить позицию снайпера. Но смех доносится отовсюду. Кажется, что этот смех поднимается с земли, исторгается нефритово-зелеными деревьями, кустами-чудищами, вырывается из глубин наших собственных тел.
И на фоне этого зловещего смеха, от которого стынет кровь в жилах, я что-то замечаю. Вглядываюсь в тень. Пот щиплет глаза, все перед ними расплывается. И вдруг я вижу Бедного Чарли, черный череп на ветке, и понимаю, что только снайпер, которому не ведом страх смерти, позволит себе обнаружить свою позицию смехом…
Я щурюсь, вглядываюсь, и смеющийся череп растворяется в темноте.
Вот я и сержант морской пехоты.
Я смеюсь и не могу остановиться. Отделение застыло от страха, потому что снайпер смеется вместе со мной. Мы со снайпером смеемся и знаем, что рано или поздно все отделение засмеется вместе с нами.
Рано или поздно суровые законы джунглей возьмут свое над отделением. Мы живем по закону джунглей, по которому в них входят больше морских пехотинцев, чем выходят обратно. Именно так. Никто не спросит, почему мы улыбаемся, потому что это никому не интересно. Мразь войны, которую видят в ней гражданские — это в основном выпущенные наружу кишки. Отвратительное зрелище — видеть человека без прикрас. Отвратительное зрелище — когда даже в улыбке виден оскал смерти. Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть. Отвратительно лицо Чарли, это призрачное черное лицо смерти, когда она поражает твоих братьев ловкими ударами, восстанавливая справедливость.
Те из нас, что переживут все это и станут стариками, полетят на Птице Свободы в родную Америку. Но дома родного мы там не найдем, и нас самих там уже не будет. У каждого из нас в голове поселилась смерть — черный краб, пожирающий мозг.
Джунгли затихли. Снайпер больше не смеется.
Отделение молчит, ждут приказаний. Скоро они все поймут. Скоро им станет не страшно. Их темная сторона выползет наружу, и они станут такими же, как я, они станут морскими пехотинцами.
Морпех — всегда морпех.
Ковбой, спотыкаясь, вываливается на поляну.
— Уходим, — говорю я, в первую очередь для Мудилы.
Мудила не обращает внимания, продолжает наблюдать за Ковбоем.
Бах. В правую ногу.
Бах. В левую ногу. Ковбой падает.
Бах. Пуля разрывает штаны Ковбоя в паху.
— Нет… — Ковбой хватается руками за яйца.
Обделывается от боли.
Скотомудила делает шаг вперед.
Прежде чем я успеваю пошевелиться, чтобы остановить Скотомудилу, с поляны доносится пистолетный выстрел.
Бах.
И еще раз: Бах.
Донлон: «Он убил Дока Джея и Салагу!»
Ковбой встряхивается, чтобы не упасть в обморок. Затем стреляет Алисе в затылок.
Бах. Пуля сорок пятого калибра разносит лицо Алисы в клочья. Алиса валится плашмя, словно пораженый током.
Ковбой поднимает пистолет и прижимает толстый ствол к правому виску.
Бах.
Пистолет падает на землю.
Снайпер попал Ковбою в руку.
Отделение снова собралось за валуном. Внимательным взглядом обвожу лица своих бородатых детишек: Скотомудила, Донлон, младший капрал Статтен, Берни, Харрис, Рик Берг, Дрочила, Гром, Бруклинский Пацан, Харди, Ликкарди и Папа Д. А.
— Статтен, уводи своих.
Младший капрал Статтен глядит на Скотомудилу, делает шаг к нему. Отделение явно намерено пойти за Мудилой и совершить групповое самоубийство, дабы соблюсти традиции.
Мудила проверяет свой M60. Его лицо мокро от слез, красно от ярости, как у взбешенного викинга.
— Сейчас мы все вместе пойдем и вытащим Ковбоя, всех сразу снайпер не перестреляет. Мы сможем его спасти.
Я преграждаю Скотомудиле путь.
Скотомудила поднимает пулемет. Держит M60 у бедра. Глаза налиты кровью. Глубоко из глотки вырывается рычанье.
— Это не кино, Джокер, не Голливуд. Отойди, а то я тебя пополам сейчас…
Я гляжу Скотомудиле прямо в глаза. В глаза убийцы. Он не врет. Я понимаю, что он не врет. Поворачиваюсь к нему спиной.
Сейчас Скотомудила меня похерит. Ствол M60 внимательно следит за моей спиной.
Отделение молчит, ждут приказаний.
Я поднимаю «масленку» и целюсь Ковбою в лицо. Он жалок, он застыл от ужаса. Ковбой парализован от шока, который охватил его тело, и от чувства собственной беспомощности. Я с трудом различаю знакомые черты. Я вспоминаю, как впервые увидел Ковбоя в Пэррис-Айленде, как он смеялся, выбивая «стетсон» о бедро.
Я смотрю на него. Он глядит на «масленку». До меня доносится: