Сонг, улыбаясь, кивает: «Баочи помогает нам хорошо говорить по-английски».
Сонг поднимает руку, и весь класс дружно повторяет за ней: «Баочи помогает нам хорошо говорить по-английски».
Сонг говорит: «В нашей стране людей с золотистой кожей живут двадцать миллионов вьетнамцев. Десять процентов погибли, сражаясь за свободу. Два миллиона наших родных и соседей убиты. В Соединенных Штатах живут двести миллионов американцев. Если смелые бойцы сил освобождения убьют десять процентов американцев, сколько американцев погибнет?»
Девчушка с косичками поднимает руку. У девчушки пухленькие щечки, и не хватает двух молочных зубов.
Сонг говорит: «Да, Ле Тхи. Знаешь ответ?»
Ле Тхи краснеет. «Погибнет двадцать миллионов американцев». Потом добавляет по-вьетнамски: «Я горжусь нашим народом».
Сонг говорит: «Спасибо, Ле Тхи. Дальше: было сражение, и доблестные бойцы Фронта разбили американских империалистов и пехотинцев их наемной марионеточной армии. Было убито восемьсот противников. Одна четвертая убитых противников были пехотинцами наемной марионеточной армии, а остальные — американскими империалистами. Сколько американских империалистов было убито в сражении?»
Одна рука поднимается вверх.
Сонг говорит: «Ле Тхи».
Ле Тхи говорит: «Было убито шестьсот империалистов».
Сонг смеется: «А ты сегодня просто молодец, Ле Тхи».
Ле Тхи хихикает. Краснея, говорит: «Да, молодец».
После урока Сонг переодевается, и мы отводим класс на рисовые поля.
Каждый вносит свой вклад в уборку урожая.
Мы срезаем рис под тяжелыми горячими ударами солнца — день напролет, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в деревне.
Когда наконец-то кончается день, и мы прекращаем срезать рисовые побеги, мы с Сонг носимся босиком по дамбе, играем в догонялки. Очень важно добраться до дома до сумерек и освободить тропинки для духов предков, которые каждый день гуляют по деревне.
Мы пробегаем мимо буйвола, который разлегся в грязной луже. Бу реально тащится.
Слышен грохот ссыпаемого риса. Мы видим, как женщина купает ребенка в колодезном ведре. Проходим мимо хижины, из-за плетеной двери которой в илистую лужу писает мальчонка.
Жители деревни возвращаются с полей, а солнце оранжевой кляксой висит за зеленкой. Мужчины и женщины, что рыбачили на реке, вытаскивают лодки из воды. Выбрасывают на песок черные сети между лодками.
Берег реки усыпан высокими кокосовыми пальмами, бамбуковыми порослями, кое-где растут хлебные и огненные деревья. Ветер шевелит пальмовые ветви, и они тихо трутся друг о друга.
Женщины постарше залезли в реку, стоят по колено в бурой воде, шлепают бельем по торчащему из воды стиральному валуну, полощут белье в резвых струях воды.
Жизнь в освобожденном районе: в самом центре деревни с дюжину маленьких черных свинюшек хрюкают и роются в корнях гигантского банана. Единственная в деревне машина уперлась в ствол банана: ржавый остов старого французского броневика.
В этой деревне нет: электричества, рекламных щитов, водопровода, телефонных столбов, ресторанов, льда, мороженого, телевидения, автострад, пикапов, замороженной пиццы.
Хижины в этой деревне настолько естественно сливаются с буро-зеленым ландшафтом, что кажется, будто растут они прямо из земли как большие квадратные растения.
Когда я только появился в деревне, больше года назад, я сказал себе: «Эти люди — не индейцы из наших резерваций. Эти вьетконковцы — не мутанты-азиаты, как те вьетнамцы, которых я знал, когда был морпехом, это не жалкие, павшие духом люди, культура которых — всего лишь копия, а самоуважения ноль, не продажное ворье, бессовестные голоштанные попрошайки и потаскухи — тихуанские мексиканцы. Эти вьетконговцы — совсем иная раса. Они исполнены гордости, нежности, бесстрашия, беспощадности и невыносимо вежливы».
Когда я проснулся тогда, в первый день, я думал увидеть перед собой япошку-офицера с лошадиными зубами, в очках со стеклами толще стенок в бутылках с «кокой», с самурайским мечом в одной руке и букетом подожженных бамбуковых побегов в другой. Но бамбуковые побеги под ногти мне никто не загонял.
Сонг объясняла мне потом: «Мы не пытаем. Мы критикуем».
Века нищенского существования на грани вымирания от голода и нескончаемая война не озлобили вьетнамцев, не лишили их чувства сострадания. Культура у них древняя, и была у них еще до войны.
Год назад я выглянул в окно дровосековской хижины и увидел отряд детишек с бамбуковыми ружьями, они пытались сбить игрушечный бамбуковый самолетик, подвешенный на ветке.