— А я сама ей прочитала. Ты все же сходи к адвокату тому, посоветуйся. Слышишь? Я прямо боюся за тебя, Ваня. Ей-богу!
— Глупости! Из мухи делаешь слона. Как ребенок. Давай приготовь что-нибудь повкуснее. С утра ничего не было во рту.
Но ел он без аппетита. Много выпил клюквенного сока. Пил и пил. И никак напиться не мог.
На другой день Иван Михайлович перечислил в Новосибирск на имя Петра Федоровича Иванова триста рублей и послал письмо, в котором было только четыре фразы, написанные со злым нажимом:
«Справку выслать не могу. Это незаконно. Устраивайся, как я тебе говорил. И больше не смей писать мне».
Надя спросила:
— Насчет Денисова этого говорил?
— Да.
— С кем?
— С работниками милиции, — соврал Васильев. — Обещали навести справки.
Надя успокоилась. Но однажды, придя на обед, он заметил, что она опять чем-то страшно взволнована. И все как-то необычно, как-то странно поглядывает на него.
— Что у тебя?
— А почитай вот…
Это было второе письмо Денисова:
«Здраствуй и прими мой привет из Новосибирска. Значит не хош помоч Лебедев в роли суки вон ты оказывается какой но ты ище не знаеш меня жаль что не знаеш если я не получу в этом месяце справку тода тибе будет худо совсем плохо уж тогда ты узнаеш миня приеду и ращитаюсь с тобой зараза нещастная тода и света белова не увидиш гат ползучий. Жду письма и жалаю тибе легкай и наилутьшей жизни и здоровя».
Васильев прочитал письмо и, стараясь казаться равнодушным, проговорил, отделяя каждое слово:
— Совершенно одурел от пьянства. Дикарь. Пишет глупость какую-то.
— А почему он назвал тебя Лебедевым?
— Меня? С чего ты взяла?
— А там написано. Погляди.
— А! Это был… э-э… артист Лебедев. Довоенная знаменитость. Исполнял роли убийц и бандитов. Вот…
«Поверила? Кажется, поверила! Живешь, как на вулкане. И когда это кончится?»
— Он во многих кинофильмах снимался.
— А я не знала, чо и подумать. Дурак такой! Жулье несчастное!
— Ничего, ничего, с ним разберутся.
— Нет, Ваня, ты какой-то все же легкомысленный, ей-богу! И ты с ним влипнешь в историю, вот увидишь.
— Слушай, ну, что ты лезешь не в свое дело? Я тебе сколько раз говорил…
— Да как это не в свое?
— Я не ребенок. И сам во всем разберусь.
— Опять двадцать пять.
— Ну, хватит! Тебе, видимо, хочется поссориться со мной?
— Да что ты, господи!
— Тогда прекрати.
Чем сильнее пугался он, тем активнее наступал на жену, и голос становился заметно напряженным, неприятным даже ему самому.
На другой день она сообщила мужу:
— А я сегодня с Калиевым разговаривала.
— С прокурором?
— С прокурором.
— О чем?
— Тока ты не злись, пожалуйста. И выслушай. Что это ты так сразу взъерошился? Он мне возле почты попался. Ну, поздоровался, он вежливый такой. Разговорились. Сперва-то я ничего не хотела рассказывать. А он: ну что нового? Как живете? И так далее. Ну и я решила посоветоваться насчет Денисова. Он хотел позвонить тебе.
— Что ты лезешь к человеку с ерундой всякой? — Иван Михайлович старался говорить спокойно, как бы между прочим.
— Ну, как с ерундой?
— А я говорю, что с ерундой. Ты начинаешь не на шутку меня раздражать. У тебя мания преследования.
— Не сердись. Никакой у меня мании нету.
— Что из того, что Денисов нигде не работает? Разве мало фронтовиков, которые нигде не работают. В конце концов, они заслужили какое-то право на отдых. Конечно, и их надо привлекать к труду, но делать это следует без прокуратуры и без судов. Это фронтовики. Ты действуешь глупо. Думаешь задним местом, прости меня.
Никогда еще он не говорил с ней так вот неуважительно, так грубо, и, удивившись, она покорно проговорила:
— Может, я и не права. Ты не обижайся. Я хотела, как лучше.
После обеда Васильеву позвонил Калиев:
— Здравствуйте, Иван Михайлович! Ваша жена говорила мне о вашем фронтовом друге Денисове. Это надо проверить.
— Что тут проверять? Денисов — пьяница и дурак. И другом он мне никогда не был. Воевали в одном полку, вот и все.
— Ваша жена говорит, что он требует незаконную справку.
— Да это он так, спьяна болтает. Глупые алкогольные шутки.
— Шутки?
— Пьяница. Опустившийся человек. Я с ним побеседовал. Думаю, что он все же возьмется за ум.
Фраза «возьмется за ум» была широко распространена в здешних местах.
Нервное напряжение опять сказалось на голосе Васильева, он говорил тяжело, с натугой.
— А может, вы, Иван Михайлович, все же зайдете ко мне? Я еду в область, приеду в четверг. Вы свободны в пятницу? Приходите утром. С письмом Денисова. Посоветуемся. — Последнее слово, видимо, было непривычно Калиеву, — он произнес его медленно, излишне старательно. — Хорошо?