— И я вот не сразу к докторам бегу. А скоко-то выжидаю. И бывает так, что само проходит.
— Вы, Семеновна, оптимист. И, думаю, проживете довольно долго. На короткую жизнь обречены люди с постоянно гнетущим настроением и пассивностью. Человеку, например, достаточно убедить себя, что он скоро умрет, и он в самом деле может умереть. Я знаю такой случай: одна женщина приняла порошок от головной боли, думая, что это яд. Легла и умерла. И здоровье, и счастье в нас самих.
Константин глянул вниз и хихикнул: впопыхах он напялил на ноги разные носки — коричневый и серый. Спрятал ноги под стол; если хозяйка увидит, засмеет, она такая.
Где-то под дыристым амбарным коньком торопко, с болезненной натугой постанывал голубь. И было слышно, как смешно бьют — шлеп, шлеп, шлеп — гривастые настырные волны о берег: видать, разматывается-разгуливается ветерок, — ночью доносились только легкие всплески. Константин любит слушать, как плещутся волны. Они успокаивают, умиротворяют. А стоны голубей тревожат. А он и без того чувствует постоянное легкое напряжение; кажется ему, будто он что-то недоделал, недоработал и что-то недостает ему.
Константин страстно мечтает о научной работе. Да что там мечтает. Уже кое-что и делает. Помаленьку. У себя в поликлинике. Напечатал несколько статей в медицинских журналах. Но почему-то стыдится говорить об этом. Скрывает. И живет как бы двойной жизнью: лечащего врача-терапевта и исследователя. Наверное, никто в их городе не прочитывал столько медицинских книг и журналов, как он. То была непонятная даже ему самому неуемная тяга-страсть; будто кто-то все время так и подстегивал его: читай, думай, думай, ищи! Он часто задавал себе вопросы: почему и как, на которые пока не было в науке полного ответа. Его не покидала убежденность, что он когда-нибудь сможет ответить хотя бы на один из этих вечных окаянных вопросов. Казалось, что он уже на пути к этому. Надо только думать, наблюдать и искать. Искать. Наблюдать. И думать. И если часть дня или вечер проходили у него в случайном или вынужденном безделье, Константин считал, что сутки потеряны. И это чувство потери было неприятно, тягостно. Удовлетворение появлялось лишь от сознания того, что сегодня он работал в полную силу. Он вырабатывал в себе способность трудиться по семнадцати-восемнадцати часов в сутки. Мало спать. И довольствоваться малым. Спал четыре-пять часов, изредка шесть. Больше не хотелось.
По стародавней привычке Семеновна раза три вскакивала за эту ночь и протопывала по скрипучим половицам, разминая больную поясницу. Константин читал какую-то толстую-претолстую книгу. С черной сердитой обложкой. Тяжелая, видать, книга. Она всем своим видом как бы говорила: нет, не дамся я тебе, окаянный, не дамся! «Ты чего это опять рассиделся тут? — фальшиво-сердито спросила она. — Три часа уж почти. Ни одной ночи не поспит по-человечьи. Ремень по тебе, я вижу, плачет». — «Исправлюсь, Семеновна, исправлюсь! Ложусь!»
Вчера хозяин соседнего дома, мужик степенный и рассудительный, сказал Семеновне: «Сдадут в своем институте кое-как по шпаргалкам. А лечить рази по шпаргалкам будешь? Вот тутка и кукарекай. Корпи над книжками».
Где-то перед обедом заскочил он в аптеку. К аптекарше Тане. К той самой… Константин познакомился с ней еще зимой. Ну, как познакомился. Сперва заходил за лекарствами. А потом… Раза два ходили в кино, один раз — в парк. Иногда он приходил к ней в общежитие; ее подружки торопливо уходили «по своим делам», и Таня утихала, настораживалась, ожидая, что Константин полезет к ней с ласками. Но он начинал говорить о болезнях, о лекарствах, о книгах. И только однажды вдруг заговорил о музыке: «Где много хорошей музыки, там меньше зла».
— Я хотела бы сходить в горсад, — сказала Таня.
Он виновато пожал плечами:
— Я не смогу, Таня. У меня тут одно дело… Я зайду к вам вечером на полчасика. И мы поговорим обо всем. Хорошо?
Она знала, что значит «поговорим». Опять те же разговоры о болезнях, о книгах и еще бог знает о чем.