Я никогда не останавливалась. Я пыталась вычеркнуть ее из своего списка той ночью в реке, но если бы я провела пальцами по странице, то знала бы, что все еще чувствую очертания ее имени, неизгладимые.
Когда я возвращаюсь в мотель, небо становится цвета старой джинсовой ткани, а звезды — выцветшими пятнами отбеливателя. Сверчки уже перекричали себя, и единственным звуком является река, как помехи между радиостанциями.
У меня болят ноги. Болит грудь. Болят глаза. Я чувствую себя как открытая рана, как синяк.
Подземелье все еще лежит открытым на моей кровати, ощетинившись призраками и зверями. Я перебираюсь на матрас Джаспера.
Мне снова снится Старлинг Хаус — бесконечная, артериальная карта коридоров и открытых дверей, лестниц и балюстрад, и я благодарен. По крайней мере, мне не снится река.
У меня никогда не было возможности поваляться. Погружение в себя — это поблажка, которую нельзя себе позволить, если у тебя на счету осталось тридцать долларов, а младший брат смотрит на тебя так, будто ты его личное солнце, которое обязательно взойдет. Но сейчас я оказалась без работы и без цели, на меня никто не рассчитывает и мне некуда податься, так что я решила: к черту все. Я погрязаю в заботах, словно наверстываю упущенное, словно ищу золото в жалости к себе.
Я зарываюсь поглубже в кровать Джаспера и провожу три дня в потной пещере из простыней и несвежего дезодоранта. Я просыпаюсь, чтобы поесть, пописать и принять душ, а после этого сижу, завернувшись в полотенце, так долго, что оно оставляет бугристые розовые отпечатки на моих ногах. Я наблюдаю за приливными движениями солнца по полу. Я изучаю аллювиальные пятна на потолке. Я впиваюсь пальцами в ушибленные ребра, думая о других, более нежных руках, а потом закрываю глаза и погружаюсь в беспокойный сон.
Мне снятся сны, и каждый сон — плохой. Поднимается туман. Дом падает. Артур идет за Зверями все ниже и ниже, как я ему и велела, а я просыпаюсь с мокрыми щеками. Иногда я жалею, что не сказала ему, иногда — что не скормила его Зверям сам.
Мой телефон то и дело жужжит, как пчела-плотник, бессмысленно бьющаяся об окно. Первые пару раз я смотрю на экран, но это просто библиотека сообщает мне, что мои заказы доступны, или Джаспер говорит, что проводит еще одну ночь у Логана (к черту Логана), или Элизабет Бейн спрашивает, получила ли я ее сообщение. Последнее почти вызывает эмоции, поэтому я засовываю телефон под матрас. Если они смогли найти мое настоящее свидетельство о рождении, то уж точно смогут выяснить, что я больше не работаю в Старлинг Хаусе.
В конце концов телефон замолкает.
Отстраненная, рациональная часть меня думает: Ты же знаешь, она так просто не сдастся. Она никогда не сдастся, потому что она такая же, как я: готова нарушить все правила и переступить все границы, чтобы получить то, что ей нужно. Во мне просыпается желание позвонить Артуру, предупредить его о ней…
Но потом я вспоминаю о реке. О грязи под ногтями. О холоде в груди. Я думаю обо всех наших других случаях и неудачных ночах. Все поездки Джаспера на скорой и уколы стероидов, уродливые аварии на велосипеде и тот случай, когда я запуталась ногой в старой рыболовной леске и чуть не утонула. Когда Джаспер погнался за бродячей собакой в лесу, и пуля охотника пролетела мимо него так близко, что оставила фиолетовый рубец на его правом ухе102.
Я думаю о проклятых городах и проклятых семьях. Я думаю: Прежде всего они будут искать кровь Грейвли.
После этого я уже ни о чем не думаю.
* * *
На третий день в дверь комнаты 12 бьет кулак с такой агрессивностью, будто меня вот-вот утащат люди в сапогах.
— Эй, малыш, ты умерла? — Бев говорит так, будто ей все равно, но хочет знать, не придется ли ей арендовать пароочиститель. Интересно, не собирается ли она уже добавить меня в список своих историй о призраках — девушке, которая умерла от разбитого сердца и провоняла комнату 12. О дебилке, которая до сих пор обитает в мотеле.
Снова стук.
— Я выключила интернет два часа назад. Что происходит? — В ее голосе звучит напряженная нотка, опасно близкая к озабоченности, от которой у меня по позвоночнику пробегает белая горячка.
Я вскакиваю с кровати и распахиваю дверь так быстро, что Бев говорит:
— Господи!
— Ты знала? — Мой голос звучит так, словно вырывается из ржавой водосточной трубы.