— Кто-нибудь должен осмотреть ее ребра… — Он слышит нездоровый хрип в собственном голосе и дважды сглатывает. — С ней все в порядке?
Джаспер совершенно холоден, не столько язвителен, сколько обжигающ.
— Это не твое дело, потому что ты никогда больше не будешь с ней разговаривать, не так ли? — Джаспер подходит ближе, приседая среди сверкающих зубцов разбитых бутылок, пока его лицо не оказывается на одном уровне с лицом Артура. — Я не знаю, что произошло. Но если я увижу еще один синяк на моей сестре, я буду знать, кого винить.
Артуру приходит в голову с болезненной ясностью, которая следует за долгим периодом глупости, что Джаспер был бы совершенно прав, если бы обвинил его. Туман мог подняться в любую ночь за последнюю неделю, и Звери нашли бы Смотрителя бесчувственным, погрязшим в жалости к себе. Они могли бы свободно бродить, как им вздумается, сеять свои дурные семена, возможно, впиваться зубами в бледное горло, скрести когтями веснушчатое лицо.
От паров, исходящих от бутылок с бурбоном, Артуру внезапно становится плохо.
Джаспер бесстрастно наблюдает за происходящим. Он стоит, смотрит на Артура с выражением отвращения, почти жалости, а потом отворачивается. Его ботинки хрустят по стеклу.
— Джаспер. — Глаза Артура закрыты, голова прислонена к книжному шкафу. — Ты должен уйти. Убирайся из Идена.
Джаспер медленно поворачивается назад, засунув руки в карманы. Артур видит сквозь джинсовую ткань очертания кулаков, но голос его ровный и скучный.
— Люди говорили мне это всю мою жизнь, ты знаешь это? Люди, которые меня любят, люди, которые меня ненавидят. Все они сходятся во мнении, что мне здесь не место.
Артур начинает невнятное, смущенное отрицание, но Джаспер прерывает его.
— Самое смешное, что моя семья живет здесь дольше, чем кто-либо из них, и они это знают. Думаю, это сводит их с ума.
Артур пытается представить, как сын дилера, живущего в мотеле на полставки, и рабочего-мигранта может претендовать на такое наследие старого Кентукки; ему это не удается.
— Что ты имеешь в виду?
— Опал всегда жила за счет фальсификации, брехни и того, что все ее жалели, и ни разу не поинтересовалась, каково мне ходить с поддельными документами. Мне часто снились кошмары… — Ровное выражение лица Джаспера дало трещину. Сквозь эти трещины Артур видит что-то знакомое: одинокого, уставшего мальчика, который слишком молод, чтобы иметь столько секретов. — Но знаешь ли ты, что если напишешь в Департамент Здравоохранения, они пришлют тебе по электронной почте индекс всех свидетельств о рождении в округе? Если бы Опал когда-нибудь действительно захотела узнать, откуда родом мама, она бы тоже смогла это выяснить.
Он осторожно спрашивает:
— А откуда родом твоя мама?
— Оттуда же, откуда и все в этом городе. — И тут Артур понимает, о Господи, почему он не догадался? Неудивительно, что этой весной туман поднимался так часто; неудивительно, что Опал и ее брату так проклято везло. Удивительно только, что их мать дожила до этого времени.
Джаспер пожимает плечами.
— Чертовы Грейвли.
Артур упирается пятками ладоней в глазницы и давит на них, пока в черноте не вспыхивают фейерверки.
— Джаспер. Ты должен уехать из этого города. Сегодня же. Сейчас же.
— Я буквально только что сказал тебе, как мне надоело это слышать.
— Ты не понимаешь. Звери — это проклятие… — Артур делает паузу, размышляя о том, какие неправильные жизненные решения привели его сюда, сидящего в собственном больном доме и свободно рассказывающего о секретах своей семьи мальчику, который хочет его убить или хотя бы покалечить. Он сглатывает. — Ты никогда не задумывался, почему ни один Грейвли не задерживается в этом городе дольше, чем на ночь или две? Даже если они не знают всей правды, они знают, что происходит с теми, кто остается.
Глаза Джаспера слегка расширились. Артур почти видит, как работает механизм его разума, вспоминая каждый случай, близкий к гибели, каждый жестокий несчастный случай, все случаи, когда поднимался туман и он чувствовал тяжесть черных глаз на своем затылке.
А потом Артур наблюдает, как он собирает все это в кучу и запихивает в какое-нибудь холодное и укромное место. Он изображает на лице усмешку.
— Думаешь, для меня новость, насколько хреновой была моя жизнь?
— Но она становится все хуже. Ты должен уйти…
— Я уйду. — Джаспер снова отворачивается. На этот раз он доходит до двери, но останавливается. Он говорит гораздо более мягким голосом: — Но она не уйдет. Так что если ты можешь остановить это, что бы это ни было — сейчас самое время, черт возьми.