Приходится петлять в длинных улочках.
Киев выглядит бесконечным.
— Я иду к храмам, — заявляет Никодим. — Игнатий слишком много рассказывал о них, чтобы я прошёл мимо.
— А мне что делать? — спрашивает растерянная Светозара.
— Погуляй где-нибудь.
— Ну уж нет! Мне эта вонь и толкучка вообще не упёрлись.
— Поищи нам пока ночлег, чтобы не пришлось спать где придётся. Тут должны быть места как в Новгороде, чтобы приютить торговцев, которые по Днепру спускаются.
— Ладно…
— Встретимся на закате у того столба.
Девушка уходит к району у причала, а Никодим поднимается к холмам, на которых располагаются многочисленные храмы и соборы. Он никогда не хотел стать свщеннослужителем, как его приёмный отец Игнатий, но массивные каменные постройки манили его всегда. В них ощущаешь себя маленьким, незначительным, прикоснувшимся к чему-то великому.
Так уж вышло, что почти все жители городов — христиане, а в деревнях по большей части проживают почитатели старых богов. Последних намного, намного больше: девяносто восемь частей от сотни. Если во всех городах Руси живёт триста тысяч человек, то в деревнях и сёлах — пятнадцать миллионов. Из всего населения чистые христиане составляют ничтожно-малую часть. Большинство людей склонны поклоняться и тем, и другим: простой люд отказывается так легко менять религию.
Никодим же родился в Новгороде, поэтому принимает для себя только христианство.
Он как никто другой любит церкви.
Поэтому с улыбкой на лице и чувством трепета в груди он направляется к Собору Святой Софи: не только главной святыне Киева, но и всей Руси. Это место ещё называют «небом на земле». Собор возвышается на самой верхней точке города. Тринадцать куполов образуют ступенчатую пирамиду, устремлённую к небесам. Центральный золочёный купол — символ Христа — самый большой. Четыре пониже — Евангелисты, а ещё ниже восемь малых — апостолы и пророки. Толстые стены из плоского кирпича оштукатурены и побелены.
Игнатий говорил, что на соборе множество трещин и подтёков от времени, но перед Никодимом предстала идеально гладкая, красивая постройка.
Войдя внутрь, он попал в грандиозное, наполненное светом пространство. Уходящие ввысь арки и барабаны куполов создают ощущение бесконечности. Главный купол кажется небосводом. И всё это построили люди!
— Пресвятая матерь божья! — вырывается у Никодима.
Он замер на пороге притвора с разинутым ртом. В самом верху — мозаика Христа Вседержителя, сбоку — Богородица «Оранта», гигантская: почти три сажени. Чуть ниже — Евхаристия, причастие апостолов.
Все стены и своды покрыты фресками. Многочисленные сцены изображают Рождество, Крещение, Распятие, Вознесение, деяния Апостолов, Притчи, Пророки, Святые воины Георгий Победоносный и Дмитрий Солунский, фигуры мучеников в полный рост на столпах.
Иконостас, массивные люстры-канделябры, кафедра, алтарь, кадила, десятки масляных лампад, а так же множество деревянных скамей с сидящими на них людьми.
— Имя? — спрашивает у Никодима дьяк, церковный писарь.
— Чьё? — удивлённо переспрашивает парень.
— Твоё. Или друзей, или родных, или жены. Запишем в хартию о здравии.
В Новгороде церковный писарь не приставал к нему с расспросами, здесь же Никодим одет в дорогой кафтан, поэтому сразу привлёк к себе внимание. Пожертвование хотят.
— О нет, — произносит он. — Я просто помолиться.
— Тогда проходи.
Он пришёл в собор как раз к вечерней службе. Обычно в больших городах монахи читают проповеди для прихожан, но здесь особенный случай. За каменным амвоном стоял сам архиерей в фиолетовой мантии с крестом на груди. В его владении вся Киевская епархия, но сегодня, по всей видимости, он решил сам провести вечерню.
— … и познаете истину, и истина сделает вас свободными, — читает иерей из раскрытой перед ним книги, после чего поднимает взгляд и обводит паству. — Услышьте это, чада господни, ибо в этой молитве есть позабытая мудрость. Господь обещает не злато, не власть — свободу. Но как обрести сию свободу? Через правду! А что есть ныне правда? Прада — это клятва, данная на кресте брату, это щит, прикрывающий слабого, а не меч, поднятый за горсть сребра на ближнего.
Всё то же самое читал им Игнатий в маленькой церквушке в Вещем, но здесь вечерняя служба ощущается совсем по-другому. Будто бы ближе к Господу.
Выйдя из собора, Никодим обходит ещё несколько церквей, восторгаясь архитектурой, убранством. Совсем вечереет, поэтому пора спускаться обратно к подолу, чтобы переночевать. Светозара его уже, наверное, заждалась.
— Ну наконец-то! — произносит девушка, бледная как мел.
— Что с тобой?
— Действительно! Что со мной может быть? Когда эти проклятые колокола бить начали, меня чуть не расплющило. По всему, сука, городу! Пришлось уши ладонями зажимать и кричать изо всех сил, чтобы не слышать этого перезвона.
— Утром нас уже не будет, можешь расслабиться.
— Пойдём, я нам место для сна нашла.
Никодим думал, что Светозара договорится о месте в таверне, однако денег у них с собой не оказалось: мешок с серебром они оставили в колымаге безумца, так что сейчас он у Волибора с Молчуном. Без денег девушка смогла найти только ночлежку, которую себе устроили беспризорники в руинах одной из боярских усадьб. Так что спать им пришлось в окружении полусотни детей разных возрастов.
Старое, покосившееся, наполовину сгоревшее здание с дырявой крышей, под которой собралась целая орава малышни. Все те, кто по какой-то причине остались без родителей, а возглавляет их пятнадцатилетний хулиган Лудя Кость, с фингалами на обоих глазах, с костяшками, содранными в уличных драках.
— Правило первое, — объясняет им паренёк. — Не храпеть. Уяснили?
— Ага, — кивает Светозара.
— Правило второе — не пердеть.
— Понятно.
— Это всё: не храпеть и не пердеть. Услышу звук — вылетите нахер.
Для ночлега им выделили две соломенные лежанки, пропитавшиеся грязью, потом и чем-то неуловимо вонючим. Именно в таких услових Никодим ночевал всё детство в Новгороде с самых ранних лет, поэтому совсем не удивился условиям проживания. Разве что беспризорников в этом городе оказалось вдвое больше, ему никогда не доводилось спать в окружении такого количества детей.
Каждый уголок этой некогда боярской усадьбы оказался занят малышнёй. Все чумазые, одетые в лохмотья, но при этом никто не замечает ужасных условий жизни: кто-то смеётся, кто-то поёт песни, кто-то просто сидит группой и болтает.
— Кто это? — спрашивает Никодим, указывая на крохотного духа, летающего под потолком.
— Дух тесноты, — отвечает Светозара. — Никогда не видел таких?
— Нет.
— Они появляются, когда тесно.
Одинокая тонкая веточка, плывущая по воздуху.
Вспоминая самого себя, Никодим невольно улыбнулся. У него тоже были друзья, с которыми они вот так проводили время. Он не видел, насколько плохо ему приходилось, потому что не с чем было сравнить. Тогда ему казалось, что всё идёт как надо. Подумаешь, еду воровать приходится, лазить в карман к торговцам. Ничего, если кто-то из них ударит кулаком в живот или пнёт под зад.
Только пожив в Вещем он понял, что ему не стоило выживать в городе ни одного дня, а сразу уходить в село.
— А чё это у нас благородные забыли? — спрашивает мальчишка лет десяти.
— Ограбить бы вас! — заявляет девочка лет восьми.
— Мы не благородные, — отвечает Светозара. — На нас просто одежда такая, а сами мы из села. Самые настоящие деревенщины.
— Где ж вы такие одёжки взяли? Украли?
— Не совсем. Купили одежду на деньги, которые нам достались.
— Лучше бы нож хороший купили, — фыркает мальчишка. — Нож — это хорошо. Им можно людей пугать.
— Зачем же нам людей пугать?
— Как зачем? Чтобы грабить. Мы с сестрой станем грабителями, когда вырастем. Ещё лет десять тут поживём, и пойдём на большие дороги. Станем самыми известными разбойниками. По всей Руси о нас молва идти будет.