— Чего стоите? — кричит им худой мужчина с бородой чуть ли не до пупа. — Идите за стол!
— Мы же не из Тишая, — громко отвечает Никодим.
— Здесь все могут есть! Всем пришлым рады!
Немного помявшись, к столу направляется Светозара, а следом и Никодим. Не то, чтобы им сильно хотелось есть: ягоды в животе ещё не переварились. Однако им очень нужен повод поговорить со Стихарём, и завтрак за одним столом — подходит как нельзя лучше.
— Доброго всем утра, — произносит Стихарь, усаживаясь во главе стола.
— Доброго… — бурчат люди невпопад.
— Прежде чем начнём трапезу, возблагодарим Господа. Его любовь — большее, что у нас есть. Благодарность — большее, чем мы можем ему ответить. Ведь как говорится в книге Корифинянам, или вы едите, или пьёте, или иное что делаете, всё делайте во славу Божию.
Жители снова отвечают невпопад.
Еда на столе скудная: хлеб, репа, капуста. Ни кусочка мяса, ни рыбы, ни грибов, которых сейчас должно быть много в лесу. Люди принимаются есть, в молчании, без каких-либо разговоров.
Никодим отрывает краюху хлеба, ожидая, что на него начнут бросать неприязненные взгляды… но нет. Здесь и правда рады гостям. Люди посматривают на него с улыбками, причём делают это искренне: добрые морщинки появляются у них в уголках глаз.
«Простите», — пытается произнести Никодим, но у него горло пересыхает.
В последний раз, когда он заговорил в присутствии Стихаря, тот его так жёстко избил, что он несколько дней провалялся, не в силах подняться. У него внутри оказалась некая внутренняя преграда, не позволяющая голосу выбраться наружу рядом с этим человеком. Лаять — это да, он смог бы прямо сейчас.
На свете нет ни одной вещи, которой Никодим боится. Он легко смотрит в глаза смерти, не опускает головы при благородных, ни одно чудище не способно пошатнуть его самообладания. Холодная сталь у горла лишь развеселит его. Но Стихарь… только находясь рядом с ним он будто теряет все силы.
— Успокойся, — произносит Светозара и кладёт руку ему на плечо.
Как ни странно, но это слово помогло. Даже не само слово, а то, что оно означает: у него есть друзья, которые всегда придут на помощь. Он не один. Не наедине со своим злейшим врагом. Это дало ему ровно столько уверенности, чтобы заговорить:
— Давно вы в этой деревне?
Подумать только. Заговорил при Стихаре!
Мужчина бросает на него быстрый взгляд, после чего очень медленно отвечает.
— Не то, чтобы. Путь завёл меня в Тишай два лета тому. Я искал спокойное местно для жизни, и жители приняли меня как родного. Спасибо вам за это…
Значит, сукин сын не пришёл сюда напрямую из Киева. Два-три года он где-то болтался, прежде чем обосновался здесь. Какие ещё ужасные вещи он успел сотворить за этот промежуток времени?
— Вы — странствующий проповедник?
— Был им, — отвечает Стихарь с мечтательным выражением лица.
— Много земель обошли?
— Всю Русь, поди. В каждом княжестве побывал.
— И в Новгороде тоже? — спрашивает Никодим.
— Новгород… чудный Новгород. Надеюсь, моя жизнь продлится достаточно, чтобы я ещё раз навестил это замечательное место.
Подонок улыбается ему в лицо и даже не понимает, что они уже знакомы. Никодима одновременно трясёт от злости, и хочется спрятаться под столом от страха.
— Я жил в Новгороде, — произносит Никодим как бы невзначай. — Может быть, мы с вами даже пересекались.
— Ох, столько лиц, столько людей. Путь мой прошёл мимо тысяч и тысяч добрых христиан. Всех и не упомнить.
«Уж меня-то ты должен был запомнить, урод!» — хочется закричать, но Никодим сдерживается.
— Это да. Новгород — большой, всех людей за жизнь не запомнишь. Особенно со всеми этими варягскими торговцами, что плывут по реке. Кстати, мы только оттуда.
— Правда? — оживляется Стихарь. — Знаешь епископа Горана? Он — глава всей епархии. Высокий такой…
— Конечно. Кто ж из Новгорода не знает епископа Горана? Большой человек как-никак. Говорят, к нему сам апостол Пётр с небес спускался. А ещё, что он единственный знает, когда будет второе пришествие Христа.
— Хороший человек, мне удалось побеседовать с ним.
— Это не такое уж большое достижение. Епископ Горан, бывает, сам службы проводит. В такие дни с ним можно переговорить.
— Как там его здоровьице? Не почил, часом?
— Бодр как никогда. И это при том, что ему уже восьмой десяток…
— Восьмой десяток, — восторженно повторяет Стихарь. — Разве люди столько живут?
— Большие люди живут.
Стихарь отламывает маленький кусок хлеба и поднимает его вверх, как бы отдавая честь заметке Никодима. Только после этого он закидывает хлеб в рот. Несмотря на возраст, у него все зубы на месте. Скотина умудряется хорошо выглядеть даже в свои шестьдесят. Никодим глядит на него с едва сдерживаемым презрением.
Хорош уже ходить вокруг да около. Пора показать этому мерзавцу, кто он такой на самом деле.
— Кстати, а где вы останавливались, пока были в Новгороде? — спрашивает Никодим, отчаянно пытаясь сохранять спокойный голос.
— Мне пришлось занять один из разрушенных домов, чтобы не навязываться к добрым людям.
— Какой именно?
На этот раз Стихарь не стал отвечать быстро. Видно, что этот вопрос ему не нравится, однако отступать Никодим не собирается. Он доведёт дело до конца и расскажет Стихарю, кто он такой. От одной только мысли об этом сердце замирает, но страх больше никогда не будет контролировать его жизнь. В этом Никодим поклялся самому себе, когда бежал через лес прочь из Новгорода в двенадцать лет.
— Я просто хочу знать, где вы жили, чтобы понять, могли ли мы видеться.
— Один разрушенный домик на окраине. У него не было хозяина, поэтому не пришлось никого смущать своим присутствием. Я человек хоть и открытый, но не навязчивый.
— О, так мы можем оказаться соседями. Где был ваш домик? Случайно не тот, что у северных ворот?
— Нет, подальше и чуть в стороне.
— А! — вздыхает Никодим. — Тот сгоревший, у которого ещё хозяева за печкой не уследили.
— Может быть, я не знал тех, кто жил там до меня.
— Хорошие были люди… Безумец выгнал их из города. Хорошо хоть, их дом стоял на большом расстоянии от других, поэтому пламя не перекинулось. Если бы они устроили пожар, то так легко бы не отделались. Но, как говорится, одним несчастье, а другим возможность. Они потеряли свой дом, а вы смогли там немного пожить.
— Неисповедимы пути господни, — задумчиво произносит Стихарь.
— Я поблизости жил. Так что мы с вами соседи.
— Ты из домов у дороги?
— Нет, я тоже из этого сгоревшего дома.
— Как это? — задумчиво произносит Стихарь, сдвинув брови.
— Очень просто. Вы жили в сгоревшем доме, а я в подвале этого дома. Целых два года, с десяти до двенадцати лет.
Никодим кожей ощущает, как меняется взгляд Стихаря. Сначала в нём читается недоумение, потом лёгкое подозрение, а уже в самом конце удивлённое осознание. Только сейчас он увидел в Никодиме того мальчишку, которого держал в подвале. Которого жестоко избивал и истязал. Того мальчишку, который навсегда оставил ему след на голове в виде проломленного черепа.
Он даже не подозревал, что они однажды встретятся вновь.
В этот момент Никодиму стало очень хорошо. Приятное тепло разлилось по всему телу. Внезапно он стал очень счастливым, довольным, радостным. Улыбка сама по себе натянулась на его губах. Настроение поднялось в одно мгновение.
Пусть смотрит.
Пусть увидит в нём сильного человека, а себя осознает слабым.
Стихарь всегда был тем, кто умеет сохранить лицо, выглядеть всезнающим и уверенным в себе. Это был человек-скала, которого невозможно пошатнуть. Но сейчас, глядя в эти растерянные глаза, рушится тот образ, который он так упорно выстраивал.