— Больше крови! — кричит Перун с небес. — Ещё больше!
Молнии теперь бьют так часто, что окружающие деревья начинают гореть, не смотря на проливной дождь.
— Хочешь крови? — кричу в ответ, задрав голову. — Будет тебе кровь!
Оставшиеся всадники приближаются слева. Они смогли перегруппироваться после первой атаки и теперь снова скачут строем, а у меня даже оружия больше нет. Лишь кулаки да зубы. Но мне этого достаточно… клянусь всем на свете, мне этого ой как достаточно! Большего и желать нельзя!
Отступаю за дерево, чтобы разрезать нападающих на две части.
Всадники проезжают мимо.
Ближайшие бьют копьями. Одно из них вонзается мне между лопаток со жгучей болью, второе стучит по голове, но череп не пробивает, лишь заставляет покачнуться, на миг потеряв ориентацию. Но в самый последний момент я всё же смог схватить седока за кожаный пояс правой рукой, а левой зацепился за дерево.
Мужчина падает на землю лицом вниз, тут же собирается подняться, но слишком поздно. Я хватаю его за волосы и одной рукой подтягиваю поближе к дереву. Я бью его лицом о ствол до тех пор, пока он не перестаёт шевелиться и ещё некоторое время после. Но и этого мало. Я поднимаю с земли большой камень и опускаю его на голову неудачливого бойца, превращая и без того бесформенное месиво в расплющенную квашню.
Кровь медленно покидает тело, но сил ещё предостаточно.
Во время короткой передышки я бросаю взгляд на друзей: Светозара лежит на земле без движения, Никодим держит в руке духовный клинок, сражаясь с оставшимися всадниками. Кажется, дела у него обстоят лучше, чем у меня: всего двое противников, да и те ранены.
— Хорошо! — кричит громовержец.
Он теперь висит в небе так низко, что почти касается верхушек деревьев.
Лай собак и пеших преследователей слышится ближе.
Шестеро моих противников на этот раз приближаются со всех сторон, поскольку решили, что скакать вместе среди деревьев неудобно. Так у меня для них новость — на лошадях в лесу вообще не удобно!
Подбираю копьё последнего павшего врага.
Пора устроить последнее представление для Бога войны.
Пусть вдоволь посмеётся сегодня.
Не дожидаясь атаки очередного всадника, я мчусь к одному из них. Тот выставляет навстречу копьё, собираясь ударить в ответ, но я бью не его, а в грудь лошади, на которой он сидит. Животное поднимается на дыбы, сбрасывая седока на землю.
Другой всадник заходит со спины, но я поворачиваюсь вовремя, чтобы отбить его удар. Острым концом я увожу его оружие в сторону, а тупую сторону копья опускаю прямо ему в зубы. Если этот выродок останется в живых, то до конца жизни будет рвать хлеб руками: ничего откусить он больше не сможет.
Третий пытается сбить меня с ног телом лошади, но я укатываюсь в сторону.
Мир превращается в мешанину из ударов: моих и вражеских. Я тыкаю копьём одного врага, но другой бьёт меня. Ещё один пытается заехать дубинкой, непонятно как оказавшейся в руке. Четвёртого я сбрасываю на землю и со всего размаху пинаю его голову ногой: так сильно, что ломаю собственные пальцы, но даже не чувствую боли.
Это последние мгновения моей жизни, поэтому я смеюсь в унисон с Перуном.
Как же я счастлив!
С пятым всадником мы боремся врукопашную до тех пор, пока я не выкручиваю ему голову в обратную сторону. Шестой ранит меня в ногу, но я так сильно ударяю его копьём, что оно входит ему в живот чуть пониже пупка и выходит с обратной стороны.
Оставшихся в живых я добиваю тем самым ножом, что взял у Светозары. Кривым, тупым, но по-прежнему несущим смерть.
— Суки, — шепчу на последнем издыхании.
Мир плывёт перед глазами. Я потерял очень много крови, ранен в нескольких местах. Ещё чуть-чуть и отправлюсь в забытье. Но пока что стою на своих ногах, покачиваюсь из стороны в сторону. Никодим со своими тоже разобрался: больше всадников не осталось.
Но со стороны уже приближаются собаки и сотня пеших воинов.
Вот и настал конец.
Поднимаю копьё, собираясь забрать с собой ещё хоть кого-нибудь. Падаю на колени, поскольку ноги больше не держат… ничего, на коленях тоже можно сражаться.
— Ты хорошо бился смертный, — раздаётся оглушительный голос сбоку. — Тебе удалось как следует меня повеселить.
Большая ладонь ложится на плечо: от прикосновения Перуна кожу начинает печь и щипать.
Старец выше меня на две головы, шире в плечах, у него настолько толстая шея, что кажется, туловище сразу переходит в голову. Даже под кольчугой видны толстые узлы мышц. Он смотрит на меня и улыбается уголками сияющих глаз, словно старый добрый дедушка.
— В награду я дарю тебе жизнь…