Еще я узнала, чистя унитаз, пылесося сукно на полу, обтирая влажной тряпкой, полки с книгами, тумбочку и прочее, что самое ужасное в её жизни и самое необыкновенное - было сидение в черном горячем источнике. Поначалу ей это очень понравилось, потому что в воздухе пахло ледяным дыханием зимы, а в воде - чудо и чудо! Однако и первый, и второй, и третий дубль не получился, как хотелось мужу. А вышло все лишь с десятого раза. Потом выяснится, что нельзя было так долго держать тело в этом источнике, сдали надпочечники, пришлось лечиться и лечиться. Но винить мужа она не могла - он жил не на земле, а где-то над! Такой, знаете ли, небожитель, с утра до ночи пребывающий в отчаянии оттого, что как хотел, как задумал - опять не вышло, а получилось лишь нечто приблизительное.
- Нет, нет, я на него не могла, не смела сердиться! Он был бог в своем деле! - восклицала Вера Николаевна и подбородок её дрожал от еле сдерживаемых рыданий. - Он жаждал совершенства!
И тут я услыхала то, что заставило меня насторожиться:
- В конце концов я перестала доверять врачам. Я стала доверять исключительно себе и травам. Я научилась делать фантастические настойки из трав. Благодаря им я выжила и живу. И если бы мой муж слушался меня, уверена сидел бы со мной рядом, а не лежал под глыбой гранита... Но курил, немыслимо много курил... Никаких отваров из трав не признавал. Хотя нет ничего целебнее той же самой трехцветной фиалки, морской капусты, зверобоя... В мою аптеку поверила Томочка Мордвинова-Табидзе и, несмотря на свое тяжелейшее заболевание...
- А какое?
- Видите ли, у неё заболевание связано с кальцием. Совсем не задерживался кальций в организме. Невероятная хрупкость костей.
- Да-а?! - поразилась "Наташа из Воркуты". - Такое бывает?
- Бывает, деточка. Неизлечимое по сути заболевание. Человеку нельзя двигаться как-то неосторожно. Тамарочка очень-очень любила своего покойного мужа. Она водрузила ему огромный памятник. Но в последние пять лет не имела возможности ездить на кладбище. Даже в мягком, даже в такси - в любую минуту её позвоночник мог не выдержать... Спасалась травами. Учтите на будущее трехцветная фиалка - панацея из панацей... У Тамарочки был характер. Она престрого соблюдала диету. И, все-таки, сломала ногу...
- Но, говорят, она все-таки могла ходить... могла включить кипятильник, осторожно вставила я.
- Кто вам мог сказать эту глупость?! - от возмущения старушка так резко дернулась в кресле, что зазвенели её серьги с длинными подвесками. - Она никуда уже пять лет не выходила из комнаты! Гуляла только по лоджии! Берегла себя. Но не уберегла. С месяц назад встала с постели как-то резко, что ли... сама не помнила, как упала - перелом шейки бедра.
- Она вам сама об этом сказала?
- Нет, но Фимочка... Серафима Андреевна...
В комнату без стука вошла куколка Аллочка.
Старушка поджала губы, бросив на меня выразительный взгляд заговорщицы.
- Хрустнуло... у меня, в позвоночнике, - произнесла отчужденно.
- Хорошо, что травы вам помогают, - отозвалась я. - Хорошо, что здесь у вас вон как хорошо кругом, зелень, тихо... Можно жить...
- Жить? - Вера Николаевна усмехнулась, крепче затягивая халат у горла. Жизнь, дорогая, осталась там, далеко-предалеко. Нынешнее мое положение называется иначе - доживание. При всех удобствах... Только что виделась с человеком, говорила, а его уже нет, унесли, увезли. Месяца не проходит, чтобы не возникла у подъезда "скорая помощь" или "перевозка". Наши активисты... представьте себе, у нас есть активисты в возрасте восьмидесяти и более лет... сейчас же вывешивают портрет в комнате отдыха, с траурной ленточкой, в цветах... Конечно, можно утешаться тем, что нас здесь около ста человек. И все мы не девочки-мальчики. Но все равно, все равно... Жить - совсем другое.
- Ах, не гневите судьбу, Вера Николаевна! - сказала Аллочка. - Это же счастье - жить, жить! Сколько умирает в двадцать лет! Особенно парней! Особенно сейчас, когда кругом стреляют, убивают, в заложники берут!
- Голубушка, вы правы, конечно, - согласилась Вера Николаевна. - В нынешнее время, когда столько стариков вынуждены побираться... Мы же в комфорте... Но зажились, сколько ж можно...
- У вас сегодня слишком плохое настроение, - укорила Аллочка. - Вы бы на воздух вышли... тепло, солнце, черемуха доцветает, но ещё пахнет хорошо-хорошо...
Мы вышли с Аллочкой в коридор. Она свойски шепнула мне:
- Из нее, из этой старушонки, уже пыль сыплется, а ядовитенькая... Смотри, не очень-то доверяй тому, что они плетут! Актрисы! Интриганки! Склочницы! Не все, конечно, но много их, таких... Им скучно, вот и сочиняют всякую ерунду...
- А я и не слушаю. Нет, слушаю, но как радио - говорят и пусть говорят... Мне-то какое дело!
- Ну и правильно! - похвалила медсестричка и только тогда отвела от меня придирчивый, цепкий взгляд круглых глаз. Или он мне показался таким? Потому что я же пришла сюда затем, чтобы не доверять, а дознаваться, проверять-перепроверять...
- Все старики такие... болтливые, - заверила я Аллочку, эту девочку-девушку с кукольным личиком святой невинности, которую мне тоже предстояло раскусить. - У меня вон тоже дед был... С ума сойдешь, пока слушаешь, что он городит. И все о прошлом, как было, как жили, что ели...
- Терпи! - с веселым облегчением посоветовала медсестричка. - Иди теперь к Парамонову. Он не такой трепливый, отдохнешь.
Квартирка Парамонова в отличие от тех, что видела прежде, отличалась аскетизмом. В ней стояла явно казенная деревянная кровать, двухтумбовый стол с задвинутым под него стулом. За стеклом книжного шкафа поблескивали корешки солидных томов энциклопедий сочинений Маркса-Энгельса, Ленина и Сталина. На стене распахнули крылья почетные грамоты за трудовые достижения и общественную деятельность, датированные пятидесятыми-шестидесятыми годами. На столе, вставленный в горлышко флакона из-под какого-то лекарства, торчал красный флажок.
Еще я успела заметить в прихожей справа, за полуотодвинутой "ходячей" дверцей шкафа - аккуратно распяленный на плечиках темный пиджак в блеске орденов, медалей и значков, свидетельствующих о том, что хозяин - заслуженный человек, ветеран Великой Отечественной войны.
Убрать такую полупустую комнату с дешевеньким будильником на тумбочке не составляло труда. Изредка я ловила краем глаза, как мерно прохаживающийся по лоджии лысый округлый старик приостанавливался у открытой двери и смотрел на мою суету. И только тогда, когда я, захватив все свои причиндалы, собралась уходить - он появился вдруг, словно выкатился, до того внушителен был его живот, и ноги под ним скорее угадывались, чем виделись.