«Ага, значит, – подумалось мне, – попала пальцем в нежное мясо». А вслух спросила:
– Как Вам удалось найти такую мудрость и силу, которые Вам позволили сохранить такие прекрасные отношения? Ведь с точки зрения психологии это просто редкий случай.
– Я сама себе удивляюсь. Я просто уникальная женщина, – рассмеялась Ева. Эта девушка, определенно, начинает мне нравиться.
– Давайте вернемся к самому началу, – предложила я. – Насколько было трудно, насколько было нище-тяжело начинать и всем доказывать, что ты не верблюд, а талант? Что было в этом самым унизительным?
– Я не могу сказать, что в этом было что-то унизительное. Может быть, если бы мы были из какого-нибудь никому не известного города на Крайнем Севере, но мы были питерские снобы...
– Куры базелюры, – услышала я из-за спины голос Усачева и приняла решение повернуть все свое хозяйство к нему, ведь не могла же я предположить, что этим многозначительным высказыванием великий композитор отделается. А зря. Перебазировавшись к нему на поле, я с удивлением обнаружила, что он таки отделался и подкладывает на тарелку своей девушки кусочек мяса.
В это самое время снова заговорила Ева. Я поволокла все хозяйство, скрежещя зубами и каблучищами, обратно в ее сторону и еле-еле успела к концу первого слова:
– ...нас такими до сих пор считают некоторые наши коллеги, которые нас на самом деле не знают. Мы просто хотели доказать, что мы есть и что мы можем быть.
– Вы тогда не были известными, – напомнила я. – Вам приходилось, наверное, стучаться в плотно запертые двери.
– Был 1998-й год, а сейчас – 2008-й год. Уровень жизни тогда и сейчас – это абсолютно разные вещи. Это как 32-й и 54-й или 32-й и 61-й. Это совершенно другие люди, другая культура, все очень резко и быстро изменилось. В 97-м году мы с Юрой начали очень активно делать музыку. Это была альтернативная музыка, мы считали себя очень крутыми, самыми умными, красивыми и скромными. Мы делали английскую электронную музыку, потому что считали, что это хай-класс. Это должно быть совершенно, заумно, красиво. Это должно быть новое слово, это должно быть тонко. А потом мы поняли, что это совсем не тонко.
– А толсто, – вдруг услышала я за спиной и резко снова метнулась с диктофонами и остальным к Юре в надежде на развитие мысли. Тщетно. Пришлось возвращаться восвояси, то есть к Еве, точнее к середине ее мысли.
– ...что очень хочется кушать, что можно очень долго быть модным, но непризнанным гением до конца жизни. Не веря своей спине, я услышала от Юры больше одного слова:
– Это может быть тонко, но тебя никто не узнает.
И как только я снова переехала к нему на территорию, опять заговорила Ева:
– Я считаю, что амбиции – это очень хорошо, и тщеславие в меру – это тоже замечательно. Что мы запросто можем делать другую музыку.
И тут они мне вообще устроили качели. Усачев:
– Мы думали, что мы запросто можем собрать поп-группу, петь наши песни – толсто – и делать что-то тонкое для себя. У нас есть такая возможность. Со временем мы можем что-то изменить, мы станем известными и сможем петь уже «тонко-тонко».
Польна:
– Наивная вещь, хотя я до сих пор в нее верю.
Усачев:
– Часть нашей мечты все-таки сбылась. Польна:
– Мы просто хотели изменить музыкальную культуру на тот момент. Потому что в нашей стране на канале Муз TV звучал шансон, была эстрада в худшем смысле этого слова, это были взрослые дяди и тети. Усачев:
– Как сейчас помню: я слушал песню Филиппа Киркорова и маме сказал, что хочу поехать в Москву и сделать ему нормальную аранжировку. Я удивлялся, что никто не мог этого сделать. На тот момент это была ужасная музыка. Был всего лишь один процент хорошей музыки: несколько песен прекрасных исполнителей, и очень много лоховни.
Замотавшись и запыхавшись в поворотах и перетаскивании тяжести, я успела вставить:
– А сегодня, какой процент? Усачев:
– Все изменилось. Возьмите даже «фабрикантов». Это всего лишь телевизионное шоу. Они поют лучше, чем многие состоявшиеся звезды.
– Это голоса... – Я запнулась. Видимо, я устала, плохо спала и теперь кровь снабжает кислородом только легкие, а на речевой аппарат не хватает сил. – А продукт?
Усачев:
– Песни тоже. Люди стали записываться за границей. Например, Земфира ездит в Лондон записывать свои диски. Кому-нибудь десять лет назад пришло бы это в голову? Все изменилось, стало лучше. И мы – одни из тех людей, которые расставили флажки, показали, куда надо идти. Мы – ориентиры для последующего поколения музыкантов. К нам уже приходили и спрашивали, можно ли сделать аранжировку, как у нас, как к «Гостей из будущего». Я знаю огромное количество продюсеров, которые пытались сделать такие же проекты, как и мы.
Все, баста, не могу больше прыгать справа налево и обратно. И тут меня осенило. Я делаю многозначительную паузу, как будто раздумываю над следующим важным вопросом, кладу один диктофон Еве, другой Юре, уповая на провидение, которое не позволит мне именно сегодня схлопотать технические неполадки, один каблук ставлю налево, другой направо, то же с локтями. С глазами вышла заминочка, они никак не хотели расходиться по сторонам, поэтому я решила, что постоянным движением глаз можно пренебречь. И вот в такой раскоряченной позе раздавленного лотоса приступаю к выполнению профессионального долга. Чтоб ему, издателю....
– Вы говорите, что сначала были вынуждены пойти на компромисс, занимаясь музыкой, которую вы уважали меньше, чем ту тонкую, интеллектуальную, которую вы хотели делать.
– Да, – не заметивший моих страданий Юра и бросился на баррикады агитировать народ за качественный поп, – потому что кто, если не мы, мог это сделать? Можно сидеть дома и обсуждать, как плохо поют, какие отвратительные песни, а что ты сделал, чтобы стало лучше? Некоторые музыканты до сих пор занимаются джазом и считают, что попса – это фигня, что они могут сделать лучше. Так пойди и сделай, выйди на сцену, запиши альбом, исполняй тысячу раз одну и ту же песню, докажи, что ты крутой. Не просто стань популярным, а будь популярным десять лет.
– И все-таки, – я чувствовала себя намного комфортнее, только в глазах немного рябило, – я хотела бы услышать душещипательную историю о трудностях, с которых вы начинали, о той нищете, с которой вы столкнулись.
– В 97-м году, – припомнила Ева, – случилась такая история в нашей стране, как дефолт, мы с Юрой тогда записали новый альбом. Мы не представляли, что будет происходить в стране дальше. Люди скупали в магазинах макароны, соль... Мы на последние копейки купили на зиму обогреватель. В сентябре мы заняли у друга тысячу долларов, потому что у нас были танцоры и мы начали репетировать свою программу.
– Вы даже влезли в долги?
– Да, – Ева кивнула, – потому что мы были как большевики, мы жутко верили в себя. Да, мы шли на компромисс, но что касается унижений... На самом деле это естественно, что ты должен кому-то что-то доказать.
– А кто сегодня самые важные люди в вашей деятельности? Программные директора, руководители радиостанций или руководители телеканалов? Кто сегодня может открыть вам зеленый свет или, наоборот, закрыть?
– По правилам, самые важные люди для артистов – это продюсеры. Это не очень просто – сочетать в себе артистическую расслабленность и жесткую позицию. Это просто нонсенс. Очень тяжело собирать себя, когда ты хочешь расслабиться. У меня сегодня концерт в час ночи начинался. Важные люди – это программные директора радиостанций, продюсеры телеканалов. Хотя на сегодняшний день в нашем шоу-бизнесе никто ничего не решает. Если у артиста есть продюсер, то его карьера зависит от его продюсера. Он пишет или покупает ему песни.