Но хотя я с самого начала знала, что этот путь меня погубит, близость неминуемой смерти делает меня бесстрашной. Она заставляет меня просить именно о том, чего я хочу — впервые в жизни.
Я не ежусь под взглядом Рейкера, как раньше. Я не сгибаюсь под его неумолимым, изучающим взором.
Потому что он, кажется, мгновенно понимает мой намек. Он хмурится еще сильнее. Он изо всех сил старается выглядеть раздраженным — разумеется. Его гордость, его положение и миллион других причин делают невозможным признание в том, что он хочет провести со мной хотя бы мгновение, не связанное с успехом нашего похода.
— Ты действительно настолько отчаялась? — наконец произносит он резким голосом. Но он говорил вещи и похуже. Как и я.
— Да, — отвечаю я.
Его рот был приоткрыт, вероятно, для очередной колкости, но мой ответ заставляет его замолчать от шока. Между нами всегда была дуэль: мы швыряли друг в друга слова, словно метательные звезды, скрещивали мечи, обменивались яростными взглядами через залы, залитые кровью.
Сегодня я сложила оружие. Мой меч всё еще лежит под струями водопада, и его металл тускло поблескивает.
И всё же он смотрит с опаской, будто ожидает подвоха, хитроумного способа прикончить его, пока есть возможность. Способа наконец завладеть его собственным великолепным клинком.
Я медленно разжимаю кулаки, пока он не утыкается взглядом в мои ладони.
— Я безоружна.
Для верности я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Под этой мокрой, прозрачной тканью невозможно ничего утаить.
Когда я снова оказываюсь лицом к нему, его руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, вены вздулись. Он стоит так неподвижно, что я не уверена, дышит ли он вообще.
Харлан Рейкер — прославленный, беспощадный воин, и сейчас он выглядит ровно настолько смертоносным, насколько гласит его репутация. Ведь даже при том, что я безоружна, он вооружен до зубов.
Мне следовало бы бояться. Следовало бы сгорать от стыда. Я делаю медленный шаг к нему.
Он не двигается ни на дюйм.
Я продолжаю идти. Подойдя вплотную, я вскидываю подбородок, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли эмоций или предвкушения.
— Я ненавижу тебя. И это ничего не изменит.
— Само собой, — выплевывает он мне в ответ.
Хорошо.
Он мог бы уйти, мог бы сам лечь спать, мог бы сделать тысячу вещей, но он здесь, смотрит на меня так, будто чего-то ждет. Будто не верит, что у меня хватит духу на следующий шаг.
Я смотрю ему прямо в глаза — точно так же, как каждый раз, когда он бросал мне вызов. Но вместо того чтобы потянуться к мечу, я начинаю расстегивать верх платья. Его рука резко выбрасывается вперед, перехватывая мое запястье. Останавливая меня.
Сначала я думаю, что он сейчас зарычит и отвергнет меня. Или прикажет оставаться одетой, пока будет прижимать меня к стене.
Но затем его ладонь скользит вниз по мокрой ткани, и это первый раз, когда я вижу, как он по-настоящему теряет контроль. Потому что по его лицу кажется, что он ненавидит себя за то, что касается меня, но в то же время — что он не в силах остановиться.
Его грубые пальцы скользят по моей груди, и я перестаю дышать. Мозолистый большой палец проводит по затвердевшему соску, и я плотно сжимаю губы, чтобы не издать ни звука.
Ему не нужно знать, как сильно мне это нравится. Ему не нужно чувствовать, как долго я этого хотела.
Нашу стычку под землей можно было свалить на огненного демона. Мы были в темноте, с закрытыми глазами. Это… это совсем другое.
Он убирает руку, и мое тело дрожит от потери тепла.
— Нам не стоит этого делать, — говорит он, и мне кажется, что он оставит меня здесь — изнывающую, жаждущую. Но в следующее мгновение он резко тянется ко мне и одним рывком срывает пуговицы на моей шее. Они разлетаются в разные стороны, со звоном ударяясь о камень. Мое платье соскальзывает с тела на пол.
Его глаза кажутся абсолютно черными.
Я дрожу под этим неумолимым взглядом. Здесь холодно, я вся мокрая; мелкие капли воды стекают по разгоряченной коже, пересекая отметины, которые он теперь видит так же ясно, как при свете дня. С тех пор как я их получила, скрываться было моим инстинктом, я старалась быть незаметной, но сейчас я не пытаюсь прикрыться. Я не сделаю ничего, что позволило бы ему счесть меня слабой. Потому что, даже если мы действительно идем на это, он всё еще мой враг.
То, как он смотрит на меня — изучая каждый дюйм, будто я существую лишь для его созерцания, — не должно было вызывать этот разряд желания в самой моей сути, но я уже по ту сторону стыда. Я по ту сторону разума.