Затем я насаживаюсь на него, принимая каждый его беспощадный дюйм, и мы оба ругаемся одновременно.
Черт. Я чувствую себя настолько заполненной, что трудно дышать. Я никогда не привыкну к этому растяжению, к этой тесноте, но всё же… я хочу еще. Его глаза расширяются, когда он смотрит, как я начинаю двигаться на нем — он не может отвести взгляд. Я действительно не знаю, что делаю, но когда я подаюсь вперед, упираясь руками в его твердую грудь, и нахожу точку, от которой по позвоночнику пробегает разряд, я ускоряюсь. Я преследую это чувство, выжимая из него каждую каплю наслаждения.
Его рука инстинктивно тянется ко мне, но он останавливает себя. Вместо этого он сжимает в кулаках простыни. Впрочем, он с тем же успехом мог бы касаться меня кожей: его взгляд мечет искры. Я чувствую жар его глаз на своей груди, пока двигаюсь на нем, на животе, когда выгибаюсь назад, на своем лице, когда мои губы размыкаются в экстазе.
Я тоже смотрю на него. Широкие плечи. Бледная, покрытая татуировками кожа поверх перекатывающихся мышц — чистая, не тронутая ни единым шрамом, словно ничто и никогда не могло подобраться к нему достаточно близко, чтобы ранить.
По крайней мере, раньше это было правдой.
Теперь на его горле есть новая отметина. Та, которую оставила я.
Мы враги. Я ненавидела его годами. Мы оба хотели смерти друг друга. Он прав — нам действительно не следовало этого делать, но в то же время я никогда не хотела ничего другого так сильно. Ничто еще не казалось таким правильным, таким полным, таким всепоглощающим. Каждый мой нерв обострен, он покалывает, он охвачен огнем, и угли танцуют по моей коже.
Мои ногти царапают его пресс, и он не делает ни единого движения, чтобы остановить меня. Моя голова откидывается назад, пока я преследую свое наслаждение, втираясь в него, двигаясь с полным самозабвением.
Но этого мало. Я хочу большего, хочу чувствовать его глубже, везде.
Я больше не могу притворяться. Внутри меня растет отчаянная, саднящая тоска. Этот огонь между нами, эта неизбежная битва назревали долго. Мне плевать, правильно ли это или как сильно я его ненавижу — я хочу этого. Хочу так сильно, что мне становится страшно.
— Рейкер, пожалуйста, — шепчу я, готовая упасть на колени, готовая умолять. Я сама не знаю, чего именно прошу, но что-то подсказывает мне: он точно знает, как мне это дать.
Его рука тянется к моему горлу. Сначала я думаю, что он сожмет его, но он лишь водит большим пальцем вверх-вниз по моей пульсирующей жилке и произносит голосом, выкованным из чистой, беспримесной жажды:
— Скажи это снова.
Ладно. Если он хочет, чтобы я умоляла, я буду.
— Пожалуйста, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, мне не хватает воздуха.
Но он качает головой. Его собственный голос напряжен до предела.
— Нет. Мое имя. Назови его.
Удовлетворение разливается по моим венам. Он не единственный, кто обладает здесь властью. Я вижу это в отчаянном мерцании его глаз. Я вижу это в том, как напряжены его мышцы — он сдерживается из последних сил, будто тоже боится окончательно потерять контроль.
Он может быть величайшим рыцарем Штормсайда. На его доспехах может не быть ни единой вмятины. Но прямо сейчас он смотрит на меня так, будто я способна его уничтожить.
И, возможно, он сам об этом умоляет.
Я замедляю движения. Он наблюдает, завороженный, как мой язык кончиком слизывает влагу с губ. Не торопясь, я провожу ладонями вниз по его мускулистой груди.
Затем я низко склоняюсь и медленно произношу прямо над его губами:
— Харлан Рейкер.
В мгновение ока он переворачивает меня под себя, перехватывает под коленом, прижимая мою ногу к своей груди, и начинает вбиваться в меня в том неумолимом, беспощадном темпе, от которого я начинаю кричать.
я выгибаюсь навстречу его телу, мои соски скребут по его твердой груди при каждом мощном толчке, пальцы на ногах поджимаются. Это Харлан Рейкер, сорвавшийся с цепи.
Мой позвоночник — словно дуга молнии, сияющая оголенными нервами; искры разлетаются от каждого его грубого движения. Он задевает место так глубоко внутри, настолько чувствительное, что я начинаю скулить. Я впиваюсь ногтями в его грудь.
Моя голова откидывается назад, но он снова тянет её вперед, заставляя встретиться с ним взглядом.
— Арис, — произносит он, и его голос — глубокий рокот, который я чувствую костями. Я едва не ломаюсь, слыша свое имя из его уст в такой момент.
— Я, — говорит он, снова врезаясь в меня, протаскивая по простыням. — Тебя, — еще один сокрушительный толчок, акцентирующий слово. — Ненавижу. — Снова удар.
Он произносит это так, будто пытается напомнить самому себе об этом факте.