- …Не в обиду некоторым присутствующим будет сказано, - вел свою речь Крапивин, - но практика подрывной деятельности давно доказала, как важно происхождение человека в деле классовой борьбы. Представьте только: в мирное время, как сейчас, какой-нибудь вольнодумный князь вполне может всерьез увлечься идеями социализма. Допустим, это человек сердечный и даже жалостливый. Он может искренне желать улучшения жизни пролетариата, однако идеи его всегда останутся только либеральными, возможно радикально-либеральными, но не социалистическими, это точно.
- Почему же, позвольте узнать? – спросил голос из первого ряда.
- Потому что классы антагонистичны, товарищ. Революция подразумевает переворот всего общества на 180 градусов. После нее те, кто раньше был наверху, неминуемо окажутся внизу социальной лестницы. Разве может наш князь, каким бы сердечным он не был, всерьез захотеть стать последним человеком? Если он сумасшедший, только.
- А если этот ваш гипотетический князь отречется от своего происхождения?
- Вы еще скажите, на крови поклянется! – Крапивин рассмеялся, - Что за ребячество? Сказать можно что угодно, но смысл имеют только поступки. Я вам о том толкую, что может быть в мирное время наш князь будет убежденным социалистом, но когда начнется революция, и в его личной судьбе случится какая-нибудь трагедия: допустим шальная пуля восставшего солдата случайно поразит его бедную матушку, этот князь может очень легко передумать. Дескать, кровавые социалисты виноваты в ее гибели. Убитый горем князь предаст идеи, которым верил прежде. А теперь представьте, что он был, скажем, комиссаром (а что, вы ведь всех желаете уровнять). Понимаете, сколько стратегической информации станет известно врагам, если он решит присоединиться к ним? Молчите? То-то же. Вот именно поэтому я уверен, что в партию можно принимать только людей не буржуазного происхождения.
По зале пробежал громкий шепот. Оппонент молчал, и из-под усов товарища Крапивина выглянула победная ухмылка. Но он поспешил, решив, что его речам не станут перечить. Человек из первого ряда встал, одним прыжком оказался на сцене и обернулся лицом к слушателям.
- Это же тот самый мужчина, с которым вы говорили на рынке! – прошептала Маша изумленному Фреду.
- Мое имя Йозеф Вильгельм Фальк, - сказал оппонент, расхаживая по самому краю сцены, заставляя скрипеть сухие доски, - Мой отец, мой дед и мой прадед были иовелийскими баронами. И хотя никто из них никогда не был богат в полном смысле этого слова, они владели порядочным участком земли с крепостными. Я тоже был бароном. Я служил в гвардии короля Герхарда с шестнадцати до двадцати пяти лет. Я пропивал свое жалование, а деньги отца тратил на увеселения. Бессовестная жизнь стала мне так противна, что я хотел вздернуться. Но ко мне в руки попала книга Михаэля Крауна. Она убедила меня, что мир вовсе не так отвратителен и грязен, как я его вижу, что его можно исправить, нужно только приложить усилия. И я стал работать в этом направлении. В 1895 году я получил партбилет ИРП. Продолжая служить в гвардии, я распространял идеи Крауна среди солдат и офицеров, и открыл глаза на жестокую действительность нескольким честным людям. В 98 году я совершил ошибку и попался охранке. Мне выбили половину зубов и сломали половину костей, но я не выдал ни одного товарища по партии. В тот момент от меня отреклись отец и большинство друзей. Суд лишил меня всех титулов и приговорил к десяти годам каторги. И меня бы непременно сослали, если бы не подсуетились товарищи. Они организовали мне побег в Блекфорд, где я живу по сей день и продолжаю бороться за идеи Крауна. Если товарищ Крапивин считает меня неблагонадежным элементом или вовсе потенциальным предателем, пускай заберет у меня партбилет прямо сейчас, а вы, товарищи, решайте, справедливо это было бы, или нет.
Фальк достал из внутреннего кармана красную корочку и протянул ее Крапивину. В зале забурлили возмущенные голоса. Крапивин решительно отодвинул руку Фалька.
- Что вы здесь устроили, в самом деле! – грозно возмутился он, - Мы уважаем ваш личный опыт, товарищ Фальк, но правомерно ли распространять его на все общество? Это оппортунизм!