Фред выскочил на улицу. Он стал невольным свидетелем происходящего из окна комнаты, но путь до черного хода оказался слишком длинен. Гриндор погнался за похитителями со двора в переулок, до последнего не осознавая, что ему никак не догнать. Он был болен и скоро выбился из сил. Через пару метров Фред упал в грязный снег, поднялся, хотя его ноги уже совсем отказывались двигаться, а воспаленное горло сковало от режущей боли. Даже если бы он был здоров, все равно не угнался бы за автомобилем. С трудом хватая воздух сухими губами, Фред повторял:
- Анна, нет! Анна!
10. Верный друг
Карл тупо смотрел перед собой. Всю ночь он был не в силах погрузиться в сон – слишком сильно мерзли ноги. Периодически его сознание отключалось от усталости, но стоило даже незначительному шуму раздаться за пределами камеры, Шварц тут же открывал глаза.
Всю первую ночь и весь первый день своего заточения он буянил: тряс прутья решетки и кричал, требуя аудиенции с начальством. Солдаты, сторожившие его, оставались к Карлу немы и равнодушны. Не понимая языка, на котором он ругался и умалял, они только посмеивались. На второй день арестант погрузился в апатию. Он отказался от серой неаппетитной коронийской каши, принесенной на завтрак, и улегся в угол камеры на старый матрас. Затем он отказался от обеда и от ужина тоже. Старшего из солдат явно не порадовала голодовка Карла. Он несколько раз подходил к решетке и говорил что-то строгое, указывая взглядом на остывшую тарелку. Карл угрюмо молчал, ненавидяще сверкая глазами из угла камеры. На третий день заточения голод одолел Карла. Он съел постную кашу до последнего зернышка. Тюремщик, забирая пустую тарелку, посмеялся и, кажется, похвалил его благоразумие. Это оскорбило Шварца до глубины души. Он вернулся в свой угол еще более мрачным.
«Какая низость, какая слабость!» - думал он, плотнее кутаясь в шинель, служившую ему одеялом, - «Сегодня я не выдержал голода, а завтра не выдержу пыток! Бесчестие! Я предпочту умереть прежде, чем это случится!»
Скромный голос рационализма взывал к Карлу с вопросом – какой прок коронийцам его пытать и с чего он вообще это взял? Ответа Шварц не находил, но все равно боялся. Его не пугала боль, возможные увечья и даже смерть. Куда страшнее для него было предать патриотические идеалы и упасть в собственных глазах до звания труса и предателя. Так что от обеда Карл снова отказался.
Утром четвертого дня было особенно по-весеннему тепло. За маленьким окном шлепала капель. Все так же лежа в углу, узник наблюдал за своими тюремщиками через решетчатую дверь. Они сидели за столом в сторожевой комнате, что располагалась напротив, и играли в карты. В торце стола стояла бутылка дешевого вина и завернутый в бумагу кусок сала. На полу у их ног валялась раскрытая котомка Карла. Вещи в ней были перевернуты. Шварц с ненавистью смотрел на солдат, догадываясь, что вино и сало были куплены на деньги, бессовестно изъятые из его котомки. Эта догадка подтвердилась, когда выигравший в карты солдат повернулся к нему, поднял кружку и воскликнул что-то насмешливое. Карлу не нужно было знать коронийского, чтобы понять фразу: «Твое здоровье, парень!». Не в силах больше глядеть на нахальные лица, Карл отвернулся к стене.
«Подлецы! Они не просто промотали мои деньги, они убили мою надежду доехать до Иванограда!» - он уткнулся лицом в матрас, готовый заплакать, - «Простите меня, фройляйн Мария, что так и не докажу вам своей любви; простите меня, друг мой Фридрих, ведь это ваши деньги, данные мне, я не уберег; простите меня, матушка и батюшка, что сгину в этой проклятой Коронии, а вы даже не узнаете, где моя бедная могила!..»
Шварц вздрогнул на середине мысли. Прямо за стеной его камеры проскакала лошадь. Через мгновение за углом хлопнула входная дверь. Солдаты как ошпаренные повскакивали из-за стола. Карты и остатки денег они попрятали в карманы, бутылку вина швырнули в котомку Карла, лишь бы скрыть с глаз, но кислого винного запаха и собственного хмеля спрятать не смогли. В комнату вошел молодой мужчина в офицерской форме. Солдаты вытянулись перед ним, изображая дисциплину, но офицер сразу догадался, что происходило в его отсутствие. Улыбка сползла с его лица. Он заговорил строго и возмущенно, иногда срываясь на высокие ноты. Глядя на это, Карл злорадно потер руки и подошел к двери своей камеры.