- Ну что, дружище, говорят, скоро война! Что-то я не вижу вашего оружия! – шутя, говорил утонченный господин средних лет своему приятелю, которого встретил у дверей игорного клуба.
- Бросьте эти шутки! – расхохотались ему в ответ, - Ну какая война! Ее не будет, клянусь Солнцем! Посудите сами, дорогой мой: Блекфорд – торговое государство, здесь завязаны такие капиталы, в том числе и коронийские, что никому – решительно никому не выгодно на нас нападать.
- Вы так считаете? – вмешалась дама в бирюзовом, - Я бы не была уверена. Павел – дикарь, от него можно ожидать любого, даже самого иррационального варварства.
- Не тревожьтесь, Генриетта, - отвечал ей утонченный господин, - Как вам известно, мой брат служит в артиллерии. Вчера я, было, тоже поддался панике и позвонил ему с требованием последних новостей. И представьте: в наших войсках полнейший покой. Не было ни одного приказа к приходу в боевую готовность. Штиль, как говорят моряки.
- От ваших слов еще страшнее! – воскликнула Генриетта, - Стало быть наша армия совсем не готова к бою!
- Наоборот. Это значит, что в командовании уверены в нашей безопасности.
- А как же та статья из «Вестника»? У южных границ что-то происходит. Да и вся эта паника в городе…
- Это всего лишь провокации, попытки напугать. Коронийцы не посмеют начать войны. А что до паники в городе, то она ничем не обоснована. Так, развлечение для дураков и параноиков…
В то же время многие простые люди, которые, как известно, в силу своей беззащитности, обладают куда лучшим чутьем на опасность, отнюдь не разделяли покоя высших сословий. Те, кто не успел или не смог бежать из Блекфорда, запасались зерном, закрывали ставни и запирали ворота на все засовы. Закат над морем пугал их кровавыми отсветами, а крики чаек казались печальными стонами. Лодки на пристани покачивали парусами, прощаясь с заходящим солнцем, как провожающие машут белыми платочками: «Прощай, Солнце! Завтра, взойдя над этим городом, ты его не узнаешь.»
В час, когда небо сменило цвет с алого на пурпурный, Фред Гриндор ненадолго открыл воспаленные глаза. Его бил озноб такой силы, какой ему еще не приходилось испытывать за свою короткую жизнь. Если бы Фред сейчас мог взглянуть на себя со стороны, то испугался бы: глаза его были безумны, вокруг них проступили потемневшие круги, губы пересохли и были так бледны, что сливались с кожей. Внутри Фред чувствовал себя во сто крат хуже, чем выглядел для окружающих. В ушах набатом стучала раскаленная кровь, кости ломило. Жар мутил его сознание, заставляя периодически проваливаться в темную бездну, на дне которой в бесовском хороводе носились самые худшие его кошмары. Анна была главной героиней каждого из них. Фреду было не под силу проследить ход собственных мыслей, но он знал, что его любимой страшно: вот она кричит, вот за ней кто-то гонится, хватает грязными грубыми руками… Когда ужас принца дошел до своего апогея, он вскочил, закричал и заметался, ударился локтем не то об стол, не то об тумбочку, но чьи-то руки мягко толкнули его обратно не кровать.
- …Лежите, кому говорю!
«Какая-то знакомая женщина» - подумал Фред, приходя в себя, - «Госпожа Лавиния?»
Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился, до того ярким ему показался свет лампы. Кто бы мог подумать – у кровати больного действительно сидела хозяйка гостиницы. На ее лице, всегда таком высокомерном, изображалось почти материнское волнение. Она намочила платок в миске с холодной водой и промокнула им лоб и щеки Фреда.
- Какой ужас, по его жилам будто не кровь течет, а раскаленное железо! – сказала госпожа Лавиния, обращаясь к кому-то, кто в панике шагами мерил торец комнаты. – Это точно нервная горячка. Такой красивый мальчик, так жалко! Боюсь, он не доживет до утра.