- Полно вам, можете выдохнуть. Ничего плохого я вам не сделаю. – Павел Николаевич отошел к стеллажу и поставил книгу на полку. Вместо нее государь взял три толстенные книги и обернулся к внучке. – Бросьте свою беллетристику и почитайте лучше вот это. Это полезнее, - он подал ей книги.
Анна прочла надпись на обложке: «Корнийская история от древних времен до наших дней».
- Обязательно прочитайте, - продолжал он, - Вы ведь любите историю?
- Да, Ваше Величество.
- Правильно делаете. Нам с вами можно не знать химических формул, но история – это основа всего. Не зная историю, вы никогда не поймете людей, а если не поймете людей или, не дай Солнце, вовремя не угадаете, что им нужно… - он покачал головой.
Анна стояла, не в силах сдвинуться с места. Она поняла, что все это время не просто боялась Павла Николаевича, а, как это ни смешно, была на него обижена за бесцеремонные вопросы об очень важных для нее вещах.
- В прошлый раз я, кажется, был с вами резок, - он будто прочел ее мысли, - Не держите на меня зла. Мне и правда не следовало перекладывать на вас гнев на вашу мать. С моей стороны было глупой ошибкой считать вас ее копией. Но на лицо и склонность к побегам, и к неповиновению. Все это немного сбило меня с толку. – Он помолчал, а потом продолжил, - За последние дни я многое о вас узнал, и, надо сказать, вы меня впечатлили. Вы мало чем похожи на Анастасию Павловну. Ее можно читать как открытую книгу, вы же – одна большая загадка. Знаете, моя тайная канцелярия с ног сбилась, выясняя, кто два с половиной года слал вам письма из Иовелии. Так и не выяснили. Ну, расскажете вы мне, кто же это был и от чего так внезапно замолчал?
До этого Анна никогда не падала в обмороки. Было очень странно ощущать, как пол под ней будто стал мягким, а стеллажи книг вместе со стоящим между ними Павлом Николаевичем начали медленно кружиться перед глазами. Он вовремя успел поймать ее.
- Чего ж вы так побледнели? - на мгновение на лице государя мелькнула тревога, - Не буду я вас больше так мучить: не говорите, если не хотите. Я сделаю вид, что ни в чем вас не подозреваю. С такими нервами вы явно не годитесь в шпионки. На сегодня с вас достаточно впечатлений. Доброй ночи. - Припадая на левую ногу, Павел Николаевич ушел из библиотеки, оставив ошеломленную Анну в одиночестве.
Прижимая к груди врученные им книги, Анна медленно опустилась на пол. К глазам подступили слезы, но вовсе не от страха. Из-за смерти брата и переезда во дворец она совсем забыла о письме, но теперь вспомнила. Что если оно все же дошло, но в пансионе некому было его получить? Тогда дядька Трофим отправил письмо обратно с пометкой, что ее адрес получателя изменился. Теперь он уже никогда ей не напишет. Они потеряли друг друга. Окончательно.
Она порывисто встала и вытерла слезы. Маша бы не одобрила таких жалких мыслей, недостойных современной независимой женщины. Нет, Анне давно должно быть все равно. Все закончилось еще в августе с последним письмом. У нее теперь совсем другая жизнь, новая, в которой нет места прошлому. Она еще раз взглянула на учебники, врученные Павлом Николаевичем. Значение его поступков оставалось для нее непонятным, но это еще сильнее подогревало желание поскорее во всем разобраться.
10. Отец и дочь
Павел Николаевич работал над документами у себя в кабинете. Вставал он всегда рано и ни дня не проводил без дела. Многие не понимали его: зачем нужно самому возиться с бумагами, если можно легко переложить большую часть этой работы на канцелярию, но Павел Николаевич был из тех еще старорежимных правителей, которые держали все под собственным контролем. В его голове был такой же порядок как на его столе и в государственном аппарате. Мозг государя напоминал заводной механизм, генерирующий решения исходя из рационализма и политической выгоды. С годами этот механизм приобретал все большую и даже пугающую бесстрастность. При всем этом, Павел Николаевич был чрезвычайно сложным человеком в общении. Он говорил в лицо все, что думал, даже не пытаясь ни с кем быть тактичным. Государь легко впадал в гнев и был в нем очень страшен, даже жесток. Своих ошибок Павел Николаевич не признавал, а если изредка и делал это, то у собеседника появлялось желание попросить прощения за свое несоответствие первоначальному мнению государя.