Павел Николаевич посмотрел на нее страшными глазами.
- Вам кажется это циничным? – продолжала она, старательно сохраняя невозмутимый вид, - Довольно, я вас знаю. Вы подумали об этом еще в день смерти Кости. Для вас власть – важнее всего на этом свете.
- Кощунствовать ради красного словца? Это слишком даже для вас, Анастасия Павловна.
Она сжала губы и отвела глаза, но помолчав мгновение, сказала:
- Да, простите, я не должна была это говорить. Аня недавно сказала мне, что я непомерно жестока к вам. Вы ведь мой отец, так нельзя. Я еще тогда удивилась – девочка подмечает очевидные вещи, на которые я давно перестала обращать внимание.
Государь ничего не ответил. Лицо его оставалось непроницаемым. Анастасия продолжала.
- Не правда ли она замечательная девочка? Знаете, я ловлю себя на мысли, что скучаю, если не вижу ее больше дня. Вроде бы ни о чем дельном не говорили с ней вчера, но на душе легче, чем даже после исповеди.
Она улыбнулась, вспомнив нечто особенно милое. Снова молчали. Анастасия задумалась и заметно погрустнела. Анна поражала ее своей рассудительностью и правильностью мыслей. Она понимала мать, скорее даже чувствовала. Она стала не то чтобы дочерью, но преданной подругой. По щеке Анастасии скатилась слеза.
- Объясни мне, папа, зачем, ради чего ты тогда отобрал у меня Аню? Ты ведь лишил нас и ее тоже огромного счастья! Мы бы жили вместе: ты, я и Аня. Вместе, даже после всего того, что ты сделал….
- Не лукавьте, Анастасия Павловна, - оборвал он, - Сами знаете, как бы все было. Вы бы сбежали с ребенком при первой возможности, и это бы обернулось бедой для Коронии. Я поступил единственно верно – вашу дочь нужно было с вами разлучить.
- Бедой для Коронии? Хорошо, что это обернулось бедой для одной меня!
- Вы как всегда эгоистичны и поверхностны – говорите о вещах национального значения, будто о каких-то пустяках. Корония – это пятьдесят миллионов человек, с которыми у вас один язык, одно понятие о жизни, одна кровь.
- Странная у тебя философия, папа. Ты всегда думаешь о людях и никогда – о человеке.
Государь обреченно вздохнул. Они говорили на разных языках. Как всегда.
- Я всегда думал о вашем благе, но вы всякую мою заботу систематически отвергали, и делаете это снова. Я не допущу вашего развода с князем, потому что забочусь именно о ваших чувствах. Кто как не Александр понимает ваше горе? Кто как не он поможет вам пережить его, скоротать одиночество? Не понимаю, за что вы его ненавидите. У вас есть повод ненавидеть врачей, которые не спасли Константина, но причем тут Разумов?
- Он позволил тебе отобрать Костю. Если бы мой мальчик жил со мной, его бы не постигла эта болезнь. Я ненавижу Разумова за эту его слабость.
Павел Николаевич встал из-за стола и прошелся по комнате, сжимая в руке золотую трость. Светлые седоватые усы дрогнули от иронической улыбки.
- Если так, то насколько же сильно тогда вы ненавидите меня?
Анастасия ничего не ответила. Она будто взглянула на эту сцену со стороны. Перед ней стоял старик, потерявший все: хромой, одинокий, несущий на плечах непосильный груз судеб пятидесяти миллионов человек, сломленный, но при этом все равно имеющий силы на презрение, на злую иронию. Если раньше Анастасия и находила в нем что-то человеческое, теперь этого не было. Оно умерло вместе с Костей. Что-то в сердце кольнуло так сильно, что снова покатились слезы. Анастасия встала и обняла отца, прижавшись щекой к его сутуловатой спине.
- Я ненавижу тебя больше, чем ты можешь себе представить, папа.
Он не ответил. Анастасия резко отпрянула, будто обожглась чем-то горячим, или скорее холодным. Непослушными руками она собрала принесенные документы и ушла.
Павел Николаевич снова сел за стол и позвонил в колокольчик. Он почувствовал себя в высшей степени уставшим. Необходимо было взбодриться. На звук колокольчика пришел секретарь Киселев.